Аккуратно, чтобы не пролить, перелил густой суп в горшочек, оставив немного в тарелке для вида. Закрыл крышкой и перевязал бечевой, чтобы не вылился.
Но затем, подумав, я решил, что одного супа Звездному будет мало. Нужен был еще и хлеб, да не один или два куска, а целая краюха, чтобы он поскорее поправился и начал меня учить.
Просунул руку под прохудившийся матрас и нащупал в щели между досками пола маленький тряпичный узелок. Несколько десятков медяков, заработанных тут и там за помощь деревенским — то сторожем у лавки посидеть, то дрова поколоть кому-то из соседей.
Выбрав парочку, ощущая прохладу металла, я направился к выходу, прикидывая, какую булку смогу выторговать у пекаря Гриши.
Я уже был у калитки, как вдруг большая тень упала на меня, перекрыв солнце. Я поднял голову и замер, сжимая монеты в кармане. На пыльной дороге, сложив мощные руки за спиной, стоял сотник Митрий.
Его шрамы на лице и открытых плечах казались глубже и резче в полуденном свете, но улыбка, с которой он смотрел на меня, была спокойной, почти отеческой.
— Саша. Рад, что встретил, — сказал он, и его голос был ровным, без привычной командирской хрипотцы, звуча тихо и доверительно. — Как раз есть к тебе пара вопросов. Не отвлечешься на минуту?
Мы пошли по пыльной, выбитой колесами улице к низкому бревенчатому зданию с вывеской в виде скрещенных копий — центру ополчения. У входа стоял часовой — он кивнул Митрию и с любопытством посмотрел на меня.
Внутри пахло дымом очага, кожей снаряжения и сушеными травами, развешанными по стенам от моли. Митрий провел меня в небольшую комнатушку с одним зарешеченным окном, грубым столом, заваленным какими-то бумагами, и парой табуретов.
— Квасу хочешь? — Он указал крупным пальцем на глиняный кувшин, стоявший в тенистом углу на полу.
— Да, — выдохнул я, чувствуя, как у меня пересохло в горле от одного только слова «квас».
Он налил полную кружку мутноватого наслаждения. Я взял ее и залпом выпил половину… Холодная, чуть кисловатая влага разлилась по разгоряченному телу. Митрий усмехнулся уголком рта.
— Не торопись, никто не отнимет. — Он долил кружку до краев. — Так вот, о вчерашнем. Я так понимаю, ты был ближе всех к тому… явлению. Расскажи, что видел. С самого начала.
Я обхватил прохладную глиняную кружку обеими руками, глядя на темную, играющую пузырьками поверхность кваса. Говорить правду, но не всю, было безопаснее всего.
— Она летела прямо надо мной, с востока. Огненный шар, но пламя было не рыжим, а белым, как раскаленный металл в кузнице. Грохот стоял такой, что земля дрожала, а в ушах потом часами звенело. А когда она рухнула в лес, прямо перед ударом, то снесла верхушки с доброго десятка сосен, будто серпом. Свет был ослепительный, хоть глаза зажмуривай.
Я сделал еще один глоток кваса, украдкой изучая лицо сотника. Оно оставалось спокойным, внимательным, без тени недоверия.
— А еще что-нибудь? — спросил он ровным, деловым голосом. — Может, какой-то предмет упал отдельно? Обломки? Может быть, ты видел что-то в небе перед падением этой звезды?
— Нет, — ответил я сразу. Слишком сразу, так что заставил себя добавить, глядя ему прямо в глаза. — Только огонь и эту штуку, пролетевшую у меня прямо над головой. Потом я побежал. Испугался, что Звери придут на шум, а я один.
Он молча кивнул, потер ладонью покрытый щетиной подбородок, и я не смог понять, купился ли он на это. Но Митрий не давил, не переспрашивал.
— Белое пламя, говоришь? — переспросил он, больше, похоже, размышляя вслух. — Следов пожара мы не нашли… странно все это…
Его вопросы были только о самой звезде. Ни одного прямого намека на то, что внутри мог быть человек. Значит, они не поняли, что внутри был Звездный. Облегчение волной прокатилось по мне — такое сильное, что я едва сдержал вздох и лишь сглотнул.
— Понятно, — Митрий отпил из своей кружки и отставил ее на стол с глухим стуком. — Спасибо, Саш. Если что еще вспомнишь — знаешь, где найти.
Я кивнул, допил квас до дна, ощущая приятную тяжесть в желудке, и поднялся с табурета, стараясь, чтобы мои движения были спокойными, без лишней поспешности.
После центра ополчения я зашел в душную, пропахшую дрожжами и жаром пекарню. Пекарь Гриша, огромный, засыпанный мукой мужик, стоял за прилавком, сгребая в ряд свежие караваи.
— Дядя Гриша, дайте хлеба, — высыпал я два медяка на замусоленную столешницу.
Он покосился на монеты, потом на меня, мотнул головой в сторону полки с кривой, бракованной выпечкой.
— Половинку батона за эти гроши, и то дешево отдаю. Бери, пока не передумал.
Я получил в руки душистую, еще теплую половинку батона, от которой у меня сразу потекли слюнки. На то, что она была кособокая и слегка не пропеклась снизу, мне было наплевать.
Домой я нес ее, засунув за пазуху и прижимая локтем, чтобы Федя не учуял и не отобрал. У себя в комнате, пока никого не было, достал хлеб, завернул его в чистую тряпку и спрятал вместе с банкой супа поглубже в шкаф.
Остаток дня тянулся мучительно долго. Сидеть без дела было настоящей пыткой. Так что вскоре вышел за калитку и обошел ближайшие дворы, предлагая соседям помощь.
— Дядя Гриша, вам дров поколоть? — спросил я, возвращаясь к пекарю, но уже к его дому.
— Сам справлюсь, парень, — буркнул он из-за забора.
— Тетя Маруся, крышу посмотреть, не течет ли после вчерашнего дождя? — обратился к старушке, сидевшей на завалинке.
— Ой, Сашенька, посмотри, голубчик, — встрепенулась она. — В сенцах прямо лужа была.
Я забрался на покосившийся навес, поправил несколько сдвинувшихся досок и придавил их парой тяжелых камней. Работа заняла меньше часа.
Мне платили тем, чем могли. От тети Маруси я получил местами рваную, но в целом прочную шкурку кронта — можно будет выделать и подшить подошвы. Еще заработал моток пеньковых ниток и несколько гвоздей.
Чтобы собрать что-то стоящее таким образом, нужны были недели, если не месяцы. Но мусора у деревенских почти не было. Старую кожу пускали на заплатки, железки несли кузнецу на переплавку, дерево шло на растопку.
Ничего просто так не выбрасывали, так что взять никому не нужное мне было негде. А мысль украсть что-то была мне противна. Воровство — последнее дело, к тому же у нас в деревне все были друг у друга на виду.
К вечеру, усталый и пропыленный, я вернулся домой. Тетя Катя, вернувшаяся с полей, встретила меня на пороге.