— Хватит! — вдруг взвыл он, и в его голосе не было прежней злобы, только животный страх и боль. — Отстань! Сдаюсь, слышишь! Я сдаюсь!
Я занес руку для очередного удара — кулак дрожал в воздухе — и замер. Его ребята стояли в стороне, бледные, с раскрытыми ртами, но не двигались с места. Они видели, что случилось с их лидером, и не хотели той же участи.
* * *
Я шел по деревне, не видя ничего вокруг. Глаза застыли, уставившись в одну точку перед собой.
Кровь засохла коркой на лице, стягивая кожу, рубаха была порвана в клочья и вся в пыли, вперемешку с темными пятнами. Ярость, холодная и тяжелая, как булыжник в груди, вела меня вперед. Я прошел прямо через двор.
Тетя Катя копалась на грядке с зеленью у крыльца, ко мне спиной. Она обернулась на мой тяжелый топот, и ее лицо сначала исказилось в привычном, мгновенном раздражении от моего вида, но потом что-то в моих глазах, в осанке, заставило ее замереть. Она медленно выпрямилась, опираясь на тяпку, как на посох.
— Что это с тобой опять? Подрался? — начала она, и голос сорвался на высокой, визгливой ноте. — Совсем от рук отбился!
— Кто заплатил тебе, чтобы ты забрала меня из детдома? — перебил я, не дав договорить.
Ее глаза округлились, будто она увидела привидение. Затем губы плотно, до белизны сжались.
— Что? Что за чушь ты несешь? С луны свалился? Иди умойся, чумазый, не позорься перед соседями!
— Кто заплатил? — повторил, сделав шаг вперед.
Я не кричал, не жестикулировал, но, видимо, что-то в моей застывшей позе, во взгляде заставило ее инстинктивно отступить на полшага, споткнувшись о грядку.
— Это не твоего ума дело! — Ее голос снова сорвался, в нем появилась трещина. — Какие деньги? Марш отсюда, пока уши не надрала!
— Я никуда не уйду, — сказал я тихо. — И не отстану. Пока не узнаю. Кто заплатил.
Мы стояли друг напротив друга посреди огорода, в звенящей тишине, нарушаемой только квохтаньем кур. Она смотрела на мое избитое, измазанное кровью и пылью, но упрямое лицо, на кулаки и, должно быть, впервые за все эти годы видела не безропотного работника, не «чучело», а человека.
И этот человек был опасен. Ее сопротивление стало выдыхаться, плечи опустились, и она вдруг показалась старше и куда более усталой.
— Дурак ты, — выдохнула она с внезапной неподдельной усталостью, бросая тяпку на землю. — Ну ладно. Ладно! Сидишь тут на шее, кормим тебя, поим, а ты еще правды какой-то требуешь.
Она тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх моей головы, на линию леса.
— Я не знаю кто. Ни имени, ни лица. Знаю только, что принес тебя в детдом, тебе год с небольшим был, какой-то старик. Оставил тебя и… сумму. Внушительную. Сказал, чтоб тебя пристроили в хорошую, спокойную семью. И половину денег той семье.
Она помолчала, собираясь с мыслями, перетирая в пальцах комок земли.
— А директор того детдома — Севе двоюродный дядя. Он и рассудил, пусть деньги эти лучше в семье останутся, чем уйдут куда на сторону. Вот и сообщил нам. Мы тебя и забрали. А на те деньги… — Она махнула рукой, указывая на крепкий дом и ухоженный участок. — Старый, развалюшный дом продали, этот купили, да лавку открыли, чтоб Севе дело было. Все. Больше я ничего не знаю. Доволен теперь? Успокоился?
Я какое-то время молча переваривал ее слова, стоя посреди огорода. Старик. Неизвестный. Деньги. Все это было туманно и ничего по-настоящему не объясняло, но давало хоть какую-то точку опоры в том болоте незнания, где я прозябал все эти годы.
— А номер детдома? — спросил, цепляясь за эту нить. — Какой был номер?
— Седьмой, — почти бездумно ответила она, все еще глядя куда-то в сторону, в прошлое. — Но его несколько лет назад снесли. Здание совсем ветхое было, крыша текла. Детдом объединили с каким-то другим, я не в курсе, с каким именно.
Седьмой. Значит, хоть какая-то точка отсчета есть.
Ярость понемногу отступала, сменяясь тяжелым, холодным осознанием, оседающим на дно. Я вздохнул, смотря на ее уставшее, недовольное лицо, на морщины у глаз, прорезанные годами упреков и тяжелого труда.
— Спасибо, — сказал тихо, и это было искренне, пусть и горько. — Что взяли. И вырастили.
Она фыркнула, отводя взгляд, но ничего не ответила, лишь провела рукой по переднику.
— Я и дальше буду помогать. Но я хочу обещание.
— Чего еще? — Она посмотрела на меня с подозрением, будто ожидая нового требования.
— Когда я решу поехать в город… когда решу найти тот детдом или старика… ты не станешь меня останавливать. И поможешь. Деньгами. На дорогу и на первое время.
Она долго смотрела на меня, оценивая. Я видел, как в ее глазах борются привычная жадность, нежелание что-то отдавать, и новое, тревожное понимание, что держать меня силой, упреками и чувством долга она больше не сможет. Вздохнув с обреченностью, она коротко и резко кивнула.
— Ладно уж. Только смотри, чтобы все было по-хорошему. Без скандалов. И не афишируй это.
— Без скандалов, — согласился я. — Тихо.
Тут ее взгляд снова сфокусировался на моем лице, на разбитом, распухшем носе, ссадинах на щеках и наверняка начинающих проступать синевой синяках под глазами.
— Так что это с тобой было-то? — спросила она, и в голосе, прорываясь сквозь усталость, звучало обычное раздражение. — На кого ты напоролся?
Я вытер тыльной стороной ладони подбородок, смазав запекшуюся кровь.
— На Федю, — просто сказал, не опуская глаз. — Я его побил.
Ее глаза снова округлились, но на этот раз в них было чистое изумление. Она даже рот приоткрыла.
— Ты… Федю? — переспросила она, и голос дрогнул, стал выше. — Но он же… он же у сотника четыре года занимается. С Духом. А ты… ты же…
* * *
Ночью я пробрался в лес. И опять два горшка были наполнены до краев. Берлога снова поддалась только после упорной концентрации, и я с трудом протиснулся в знакомую щель мимо туши волка.
Звездный сидел в своей обычной позе на шкурах, неподвижный, как изваяние. Его глаза были закрыты, дыхание ровное и медленное, почти незаметное.
Я поставил горшки рядом с ним, но вместо того чтобы сразу уйти, опустился на корточки у входа, спиной к прохладной, влажной земляной стене. Тишина в пещере была густой, давящей.
— Я сегодня Федю побил, — начал без предисловий, глядя в темноту перед собой, на отблески пламени от лучины. — «Брата» своего.