Меня окружили. Сначала тени заслонили солнце, потом чьи-то сильные, мозолистые руки подхватили под локти, осторожно помогли подняться. В глазах плыли радужные круги от боли и нехватки воздуха. Я едва стоял, опираясь на эти руки.
— Сашка, ты как? Господи, весь в пыли! Что случилось? С кем это ты?
Это был голос соседа — плотника Петровича. Его лицо, обветренное и испуганное, склонилось ко мне.
— Кто это был? Покажи, куда побежал! Мы его мигом, сволочь! Старосте сдадим — пусть разберется!
— Да какой староста, сразу сотнику! — перебила другая женщина, Марфа — она стояла рядом, заламывая руки. — Посмотрите на парня! Избили как последнего пса! Ты скажи, Саш, кто?
Я, тяжело дыша и сплевывая пыль со вкусом крови, отряхнул рваную рубаху. Вытирая разбитую, распухшую губу тыльной стороной ладони, покачал головой, стараясь выровнять дыхание.
— Да так… ничего… Неважно. Сам разберусь. Ничего страшного.
— Да какой же ничего! — возмутился Петрович, не отпуская мою руку. — Тебя избили, парень! Вон, синяки уже проступают! Это ж безобразие!
— Может, он сам первый и начал? — раздался скептический голос из толпы.
— Да брось ты, глянь на него! — отрезала Марфа. — Он как мышь затравленная. Его избивали, а не он.
Я снова, более решительно, вырвал руку из хватки Петровича.
— Сами разберемся, — буркнул, опустив голову и не глядя никому в глаза. — Спасибо, что подняли. Мне нужно идти. Тетя Катя ждет.
И, не оглядываясь, зашагал прочь, пробиваясь сквозь кольцо встревоженных и недоумевающих соседей, оставляя за спиной их возмущенные голоса, смесь советов, догадок и искреннего, но бесполезного сочувствия.
Каждый шаг отдавался болью в ребрах, но я заставлял ноги двигаться быстрее. Нужно было уйти. Уйти и все обдумать.
* * *
Ночью я пробирался в Берлогу, и каждая мышца в теле ныла от полученных днем ударов. Синяки на боках и спине горели тупым, глубоким огнем при каждом движении. Я сгреб остатки мяса с лапы волка, и плюхнулся на землю рядом с неподвижной фигурой Звездного.
— Меня избили сегодня, — выдохнул, не глядя на него, уставившись в темноту пещеры. — Внук старосты. Городской, из академии. Говорил про какие-то… техники Духа. Что это такое?
Звездный, сидевший в своей каменной позе, медленно открыл глаза. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по свежим ссадинам на моем лице, по тому, как сижу, слегка скособочившись от боли.
— Техники… — произнес он с легким оттенком презрения. — Дух, что ты копишь внутри, можно не просто распылять по телу. Им можно управлять. Формировать временные потоки внутри мышц, сухожилий, костей — для мгновенного, взрывного усиления. Или выпускать наружу, в мир. Самое примитивное, доступное любому подмастерью в их жалких академиях — это кратковременный, грубый выброс в конечность в момент удара. Эффект есть, но он тупой, расточительный.
— Научи меня этому, — потребовал я, чувствуя, как холодная злость от дневного унижения снова закипает в груди. — Хочу уметь так же. Чтобы в следующий раз не оказаться лицом в пыли.
— Бесполезно, — отрезал он, и в его голосе не было ни капли сомнения или желания спорить. — Даже если я потрачу время и силы, чтобы объяснить и показать принцип, у тебя не получится. Ни завтра, ни через месяц.
— Почему? — Мои пальцы так сильно впились в холодное плотное мясо, что ногти побелели. — Скажи почему? Я же уже собираю Дух, я чувствую его! Позы работают!
— Потому что, — сказал он, и каждое слово падало, как камень, — у тебя другой путь. То, что можешь ты, они никогда не повторят, но и тебе придется смириться с определенными ограничениями.
— Но я хочу научиться! Хочу стать сильнее! — голос мой сорвался, в нем невольно прозвучало отчаяние, которое я ненавидел. — Я сделаю все, что скажешь! Любую работу! Просто объясни!
Он лишь усмехнулся — коротко и сухо, беззвучно.
— Нет.
Я стиснул зубы так, что они заскрипели. Злость требовала выхода. Я схватил кусок мяса, вскочил на ноги, игнорируя протестующую боль в ребрах, и начал отрабатывать позы.
Днем, в перерывах между работой, мне удалось продвинуться до двух пятых в седьмой позе. Тело горело знакомым, жгучим напряжением, но сегодня боль от ударов смешивалась с болью от растяжения, создавая единый огненный кокон.
Когда последовательность была закончена, я оторвал зубами новый кусок жесткого, волокнистого мяса и, не прекращая цикла движений, принялся его яростно жевать.
Проглотил комок, ощутив, как тяжелая волна тепла ударяет в живот, — и сразу снова ушел в позу, пытаясь продавить сопротивление на миллиметр дальше. Еще кусок — и снова в цикл. Есть. Двигаться. Снова есть.
Я не давал жару внутри утихнуть, не давал ему осесть. С каждым новым проглоченным куском мяса и каждой доведенной до предела позой он разгорался все ярче, становился плотнее, напористее.
Из живота он перекинулся на грудь, заполнил руки до кончиков пальцев, налил силой ноги. Поток был почти осязаемым. Потом жар добрался до головы — легкое, покалывающее тепло в висках, за глазами. И тогда мир вокруг изменился.
Воздух в пещере, обычно мертвый и неподвижный, вдруг наполнился едва видимыми, словно дрожащими от зноя, переливами. Они струились вокруг меня, пронизывая каменные стены, и землю под ногами, и меня самого.
Это были не цвета, а скорее искажения, колебания самой реальности, напоминающие дрожащий воздух над раскаленными камнями в летний день. И я понял — это и есть Дух.
Не прекращая цикла движений, застыв в шатком равновесии на границе шестой и седьмой позы, я повернул голову. Мой новый взгляд, теперь видящий тонкие, дрожащие токи Духа, будто с него пелену сняли, упал на сидящего Звездного.
В следующий миг в глазах взорвалась белая, режущая боль. Я резко зажмурился, инстинктивно отшатнулся и едва не рухнул, потеряв баланс, будто посмотрел прямо на полуденное солнце через увеличительное стекло.
Слезы тут же хлынули ручьем, смешиваясь с потом. Внутри Звездного, под бледной, почти прозрачной кожей, бушевало целое море света, невероятно яркое, слепящее.
Я не просто видел это — я чувствовал давление этой мощи кожей, как будто стоял у раскаленной кузнечной печи. Эта сила колебалась, плыла внутри него, казалось, лишенная якоря, но сам ее масштаб был ошеломляющим.
Если бы он был в полной силе, этот сконцентрированный свет, эта плотность Духа наверняка выжгла мне глаза за долю секунды.
— Какой… какой у тебя уровень? — выдохнул я хриплым от потрясения голосом, растирая ладонью слезящиеся глаза и прогоняя все еще пляшущие перед ними цветные пятна. — Это