— Прелестно, — прокомментировали где-то сверху голосом Звездного. Он даже не пошевелился. — Продолжай недооценивать противника из-за его внешности. Игнорируй намерение, скрытое за формой. Это идеальная тактика. Для короткой, болезненной и исключительно позорной жизни.
С тех пор мои дни обрели неумолимый ритм. Утро начиналось не с пробуждения, а с того, что я, еще не до конца придя в себя, заставлял тело выполнять уже известную мне часть движения к восьмой позиции.
Каждый миллиметр давался ценой ломоты в мышцах и того странного внутреннего жара, который теперь был моим постоянным спутником. Потом — еда.
Я жевал жесткое, ужасное на вкус волчье мясо, похрустывая хрящами и обгладывая кости. И затем — бесконечные, изматывающие спарринги с костяной куклой вперемешку с едой и практикой движений уже на полный желудок.
Кукла была безжалостна и бесчувственна. Ее удары, направляемые невидимой волей Звездного, не имели ничего общего с заученными приемами Вани или диким размахом Феди. Они были экономными, точными и возникали отовсюду.
Она не уставала. Не моргала. Не чувствовала боли.
Моя задача была проста, не быть битым. Уворачиваться. Ставить блоки, которые заставляли кости отскакивать с сухим треском.
Находить слабые места в ее конструкции. Например, точку, где кость крепилась к бревну. Однажды я сумел провернуться и, вложив в удар весь вес, выбил одно «плечо». Оно отлетело и закатилось в темноту.
— Неплохо, — сказал Звездный из своего угла. — Теперь у нее одна рука. И ты расслабился.
И кукла, будто и не заметив потери, продолжила атаковать с удвоенной силой, используя оставшуюся руку и совершая нелепые, но неожиданно быстрые толчки бревном-туловищем.
И во время этих избиений, когда я отползал, чтобы отдышаться, и снова лез в бой, Звездный говорил. Его голос доносился из темноты, холодный и безразличный, будто он комментировал погоду.
— Людьми, щенок, правят два простейших мотора. Страх и выгода. Понял, чего человек боится по-настоящему, — получил рычаг. Понял, что ему выгодно, — получил приманку. Все остальное — шелуха, эмоции, идеи. Шум.
Я пропускал низкий удар «ногой» по бедру, нога подкашивалась, и я валился на колено, едва успев прикрыть голову от следующего удара.
— Сила — это не только кулаки или твой накопленный Дух. Это — решение. Принятое в тот миг, когда другие еще колеблются. Это право сказать «нет» и готовность заплатить за это «нет» любую цену. И умение эту цену взыскать с того, кто твое «нет» оспорит.
Я уворачивался от очередного замаха костяного кулака, пытаясь поймать обманчивый, рваный ритм движений куклы, и получал подсечку по второй ноге.
— Никогда не показывай всю свою силу сразу. Всегда оставляй про запас. Хоть каплю. Сюрприз, о котором противник не знает, — лучшее оружие. Даже если этот сюрприз — просто умение терпеть боль на пять секунд дольше, чем он ожидает.
Меня не учили наукам, не объясняли тонкости строения Духовных Вен или теорию стихий. Меня учили жизни, рассказывали о мире.
За одиннадцать дней мы съели всего волка. Дочиста. Мясо было срезано с костей так старательно, что они побелели и высохли. Я съел печень, тяжелую и железистую на вкус, легкие, отдававшие странной горечью, почки. От тушки осталась лишь груда костей, да несколько темных склизких мешков — желудок, кишки.
— Желудок и кишки не трогай, — сказал Звездный в тот момент, когда я, уже доев последний жесткий лоскут мяса со спины, с тоской посмотрел на оставшееся. — В них перешел весь остаток трупного яда. А сердце и мозг… — он указал на два отдельных, завернутых в большой лист куска в дальнем углу, — отложи. На потом. Для них… нужна иная подготовка.
К тому моменту, как от туши не осталось ничего, кроме чистых костей и нескольких органов, завернутых в листья, я почти одолел восьмую позу. Тело запомнило траекторию, мышцы тянулись в нужном направлении почти без сопротивления.
До полного, идеального завершения движения, до той точки, где поза должна была «защелкнуться» и стать такой же естественной, как первая, оставалось совсем чуть-чуть.
Может, ширина пальца. Казалось, стоит сделать последнее, ничтожное усилие, и все сложится в единую картину, а тот жар в животе, который теперь никогда не угасал, наконец успокоится и займет свое место.
Именно тогда, когда я, отдышавшись после очередной неудачной попытки, сидел на корточках, Звездный нарушил свое привычное молчание. Он не спал. Он вообще редко спал, а просто сидел, наблюдая.
— Теперь можно. Бери сердце.
Я обернулся, кивнул и потянулся к темно-красному мышечному комку, завернутому отдельно. Оно было тяжелым, упругим, размером с мои две ладони.
Но голос остановил меня, прозвучав, как ледяной щелчок:
— Слушай. Не просто жуй. Энергия, запечатанная в сердце Зверя, на порядок выше, чем в мясе. Она концентрированная, неочищенная, дикая. Съешь — и сразу, без паузы на осознание, начинай цикл. От первой до восьмой. Плавно, без рывков, но и без остановок. Ты должен замкнуть круг, провести эту силу по всем восьми позициям, пока она не успела вырваться, прожигая тебя изнутри. Это как раскаленный шлак. Если не вылить его в форму, он прожжет ковш. Промедлишь, задумаешься, собьешься — и твои внутренности превратятся в пепел. Понял?
— Понял, — коротко бросил я.
Обратной дороги не было. Я и не искал.
Впился зубами в упругое, жилистое мясо. Оно было невероятно плотным, жевалось с трудом, а язык ощущал резкий, железный привкус крови и чего-то еще — острого и неприятного.
Я не останавливался, откусывая и глотая, заставляя себя не давиться, пока в руках не остался лишь крошечный, окровавленный лоскут. Проглотил и его.
Обратной дороги не было. Я встал в первую позицию.
Жар поднялся из желудка не волной, а мгновенным, всесокрушающим взрывом. Это был не знакомый, почти уютный, теплый комок, а раскаленная докрасна лава, которая не текла, а врывалась в каждую жилу, в каждый мускул, заполняя до краев и требуя больше места. Казалось, кожа вот-вот лопнет.
Я перешел ко второй позе, концентрируясь на плавности, непрерывности движения. Энергия билась внутри, как пойманная птица, требуя выхода, распирая меня. Третья поза. Четвертая. Я двигался быстрее, чем когда-либо, тело, ведомое этим бешеным напором, почти летело по знакомым траекториям.
К седьмой позе я добрался на инстинктах. Разум отступил, остались только вбитые в мышечную память движения. Жар достиг пика, в ушах стоял звон, в глазах плясали искры.
А потом началось самое трудное. Последний, решающий переход к восьмой. Тот самый, который я не мог закончить.
Начал движение, перенеся вес, развернув плечо,