— Тащи… сюда, — его голос был шепотом, едва слышным, но в нем все еще чувствовалась привычная, железная команда.
Не знаю, сколько минут я потратил на то, чтобы содрать с туши шкуру голыми руками — благо плоть еще была достаточно мягкой, а моя сила, несмотря на усталость, никуда не делась. В конце концов протянул Звездному кусочек мяса со следами шерсти, буквально на пару укусов.
Он взял его дрожащими, почти прозрачными пальцами, кивнул, не глядя. Поднес ко рту и начал медленно отрывать маленькие кусочки, почти не жуя, будто даже этот процесс отнимал последние силы.
Я продолжил работу, отрывая ему следующие порции, а сам, не став заморачиваться, просто кусал очищенное от шкуры бедро. Мясо было привычно жестким, волокнистым, с сильным металлическим привкусом, зато я чувствовал, как по изможденному телу разливается слабое, но отчетливое тепло — энергия Духа. Это тепло едва касалось жгучей боли в ранах, но давало силы не отключиться здесь и сейчас.
— Ты… — начал я, глядя на его осунувшееся, как у покойника, лицо, когда Звездный отказался от очередной порции и замер в позе для медитации. Ком встал в горле, мешая говорить. — Ты совсем из-за меня, да? Из-за этого очищения. Из-за того, что я согласился. Стало еще хуже.
Звездный медленно, с усилием повернул ко мне голову. Шея хрустнула. В его взгляде не было ни злости, ни упрека — только всепоглощающая усталость. Такая глубокая, что казалось, он вот-вот рассыплется в пыль прямо на глазах.
— Процесс нельзя было прерывать, — прошептал он, и каждое слово явно давалось ему с трудом. — Остановился бы на середине — все было бы зря.
Сделал паузу, чтобы восстановить дыхание, его грудь слабо вздымалась.
— И я… обещал. Помочь тебе. А я, как и ты… привык держать слово. Даже если оно… тяжело дается.
Он попытался усмехнуться, но это вышло больше похоже на гримасу боли. Губы дрогнули и остались в напряженной складке.
Я молча оттолкнулся от стены, подошел к барсуку и начал, насколько мог, свежевать тушу. Благо моих нынешних сил было достаточно, чтобы, пусть медленно, но все-таки отдирать мясо от шкуры и костей и складывать его отдельно.
Руки дрожали от усталости и потери крови, но я заставлял их двигаться четко, без лишней суеты. Звездный поставил свою жизнь на кон, чтобы помочь мне. Теперь я должен был
Прошла неделя. позаботиться о нем.
* * *
Мои раны — и глубокие порезы от когтей, и рваные дыры на спине — затянулись, обратившись в белесые шрамы. Странно, но в отличие от ран, нанесенных мне когда-то волком, прятавшимся в Берлоге, тонкими розовыми ниточками они не стали. Тем не менее скорость исцеления была поразительной. Тело восстанавливалось с непривычной, почти пугающей скоростью.
Я продолжал тренировать восемь поз из первой главы книжечки, но теперь это было иначе. Я проходил полный цикл от первой к восьмой и обратно легко, почти не задумываясь тело само знало все движения. Они текли сами — как дыхание, как биение сердца.
Дух внутри живота был уже не просто теплым пятном, а плотным, послушным шаром, который по малейшему желанию расходился по телу с каждым движением, усиливая мышцы, обостряя чувства, делая кожу чуть более упругой, кости — чуть более прочными.
Даже мясо барсука, которое я продолжал есть вместе со Звездным, не давало того взрывного прироста энергии, что было раньше с волком. Оно просто утоляло голод, давало сытость и немного того самого фонового тепла.
Я несколько раз заглядывал во вторую главу книжечки, осторожно перелистывая страницы. Теперь там было шестнадцать позиций, причем более сложных, с глубокими скручиваниями корпуса и неестественными, на первый взгляд, положениями рук и ног. Одна поза и вовсе требовала почти сесть на шпагат, одновременно развернув плечи перпендикулярно бедрам.
А рядом с каждой позой — мелкие, аккуратные пометки на полях о том, как должен двигаться Дух внутри. «От копчика вверх по хребту, разветвляясь к плечам», «собрать в солнечном сплетении, пульсирующим сгустком перевести в левую ладонь», «замкнуть круг между пупком и почками» — и так далее. Для лучшего понимания внутри нарисованных тел движение Духа было показано стрелочками.
Я пытался начать. И неожиданно сами позы, несмотря на их сложность, дались относительно легко — тело, закаленное первой главой, гнулось послушно, мышцы тянулись. Даже в шпагат сесть получилось всего с десятого или около того раза.
Но как только я пытался совместить движение с указанным путем Духа, все шло наперекосяк. Энергия внутри меня, обычно послушная и плавная, начинала метаться, как испуганная птица в клетке.
Мясо барсука, которое я съел перед одной из таких попыток, не дало никакого эффекта — ни всплеска силы, ни облегчения контроля. Только тяжесть в желудке и легкую дурноту.
Я понял это на третий день неудачных, изматывающих попыток. Дело было не в питании. Телу, этому очищенному сосуду, хватало энергии.
Дело было в чем-то другом. В понимании, в тонкости управления, в каком-то ином уровне осознанности, чего я не мог добиться грубой силой и простым повторением. Так что просто продолжил практиковать позы. Первые восемь и вторые шестнадцать, ощущая приятно разливающийся по телу Дух.
Звездный за эту неделю немного окреп. Серый, мертвенный оттенок кожи сменился на болезненную, но живую бледность, глаза больше не проваливались так глубоко, в них иногда даже мелькала привычная живость.
Но он все еще был слаб, почти не вставал, большую часть времени проводил в молчаливой концентрации или в тяжелом, прерывистом сне. Спрашивать его о второй главе, о своих неудачах я не решался.
Вид его исхудавшего лица, знание того, что он едва держится из-за моего же очищения, связывали мне язык. Он и так отдал слишком много. Я не мог прийти к нему с очередной беспомощной жалобой, как малое дитя.
Это было бы… недостойно.
Еще через несколько дней, проведенных в ритме практики, охоты и ухода за Звездным, изменения в нем стали очевидны. Бледность, прозрачная и восковая, постепенно отступала от кожи, уступая место легкому, но устойчивому румянцу, будто под поверхностью снова зажгли слабый, теплый огонь.
Глубокие морщины, врезавшиеся вокруг глаз и рта, сгладились, хотя и не исчезли — они теперь лежали на лице иначе, словно отпечатавшись не от боли и истощения, а от времени и сурового опыта.
Он стал чаще вставать. Сначала осторожно, держась за стену, потом — медленно, но уже самостоятельно прохаживаясь по ограниченному пространству Берлоги,