Но предсказать и парировать ударную волну было сложнее. Она возникала внезапно, в последний миг, и ее распространение было почти мгновенным.
Я отступал, принимая следующие удары на блоки. Поднимал предплечья, подставлял плечи. Каждый блок отзывался не просто ударом по кости, а глухим, пронизывающим толчком, который проходил сквозь мышцы и отдавался во внутренних органах.
Мои мышцы горели. Каждый раз, когда я пытался поймать ее руку на замахе, сблизиться, она успевала выбросить импульс и отбросить меня на шаг-два. Инициатива была полностью у нее.
Зрители замерли, пораженные этим непривычным зрелищем — не грубой дракой, а почти магическим поединком. Даже Федя смотрел разинув рот, забыв про страх. В его глазах горел восторг и зависть.
Новый сфокусированный удар в грудь. Еще один — в то же место. Я кряхтел, чувствуя, как ребра ноют, как дыхание сбивается.
Но вместе с растущей болью росло и понимание. Я перестал следить только за ее кулаком, снова направив кроху Духа в зрение.
И увидел, как энергия внутри нее стремительно, по накатанным маршрутам, бежит по тем самым Венам, собирается в сжатый комок в кулаке, и — ключевое! — высвобождается только тогда, когда рука полностью выпрямляется, в самой крайней точке удара, в момент максимального напряжения мышц предплечья.
Между началом движения руки и выбросом волны была крошечная, но четкая задержка — доля секунды, необходимая для финального выпрямления и фокусировки. Именно в этот миг и формировалась волна.
Значит, тактика проста, нельзя давать ей выпрямлять руку до конца. Нельзя позволять завершить удар.
Она снова пошла в атаку, уверенная в своем превосходстве. Правый прямой в переносицу — быстрый и точный. Вместо того чтобы отскочить назад или в сторону, я рванулся вперед, навстречу удару, в ее личную зону, под лезвие.
Ее глаза, холодные и сосредоточенные, расширились на миг от неожиданности. Рука все еще летела по траектории, но я был уже слишком близко.
Не давая завершить разгибание, я вклинился своим правым плечом между ее летящей рукой и моим телом, приняв основную силу удара на кость и мышцы.
Больно — да. Но ударной волны не последовало, фаза выпрямления была прервана. А следом моя левая рука впилась в ее запястье, правая — в предплечье, чуть выше локтя.
Почувствовал, как под моими пальцами ее Вены напряглись, как Дух рванулся к кулаку, пытаясь вырваться, но физиологические пути были перекрыты моим захватом и давлением.
Она дернулась всем телом, попыталась ударить меня коленом в пах, но я сместил бедро, приняв удар на мышцу. Одновременно развернулся, используя ее же импульс и инерцию, и провел бросок через бедро. Она тяжело, с глухим стуком приземлилась на спину, и воздух с резким, свистящим звуком вырвался из ее легких.
Сразу же, почти рефлекторно, Фая перекатилась через плечо, пытаясь вскочить на ноги, откатиться, восстановить дистанцию.
Я не дал. Я был быстрее. Навалился сверху еще до того, как она полностью поднялась, прижал ее плечи к земле коленями, мои руки схватили ее запястья и с силой пригвоздили к земле по бокам от головы.
Она дернулась, попыталась сконцентрировать Дух в груди, возможно, для какого-то другого приема, но в таком положении, с пережатыми, прижатыми к земле руками и ограниченной подвижностью грудной клетки, мощный направленный выброс был невозможен.
Ее тело выгнулось подо мной в тщетной попытке сбросить меня, но моя сила, сила Практики, была иного качества. Я держал ее, чувствуя сквозь тонкую ткань тренировочной рубахи бешеный стук ее сердца, как дрожали от напряжения и немой ярости мышцы ее рук и плеч.
Фая перестала вырываться. Ее тело обмякло подо мной, напряжение спало, но дыхание еще выравнивалось, и в нем слышалась сдавленная, мелкая дрожь — не от страха, а от яростного унижения.
Она повернула ко мне голову, ее взгляд, все еще холодный, но уже без прежней несокрушимой уверенности, встретился с моим. В глубине ее зрачков я увидел что-то вроде усталого признания.
— Ладно, — прошептала она, и ее голос был чуть хриплым от натуги и пыли. — Хватит. Я проиграла. Сдаюсь.
Она замолчала на секунду, глотнув воздуха и словно собираясь с мыслями.
— Извини. От себя. И… от его лица тоже. За все, что было.
Я смотрел на нее, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из моих рук, из зажатых челюстей. Она признала поражение открыто. Извинилась. Не оправдывалась, не виляла.
Искренне? Не знаю. Но формально все было соблюдено. Может, и правда можно было закончить на этом? Я показал Феде и всем остальным, что теперь уже не тот мальчишка, которого можно безнаказанно травить. Конфликт, казалось, был исчерпан. Мести я не искал.
И тогда мой взгляд, почти сам по себе, скользнул мимо ее плеча, через круг зрителей — туда, где стоял Федя.
Он не смотрел на сестру, распростертую на земле. Не смотрел на меня с ненавистью или страхом, который был там минуту назад. Просто стоял, опустив руки вдоль тела, и на его лице было одно только облегчение. Чистое, почти блаженное.
Его плечи расслабились. Губы, бледные от пережитого напряжения, растянулись в слабую, нервную, но однозначно довольную ухмылку. Во всей его позе читалось ясно, как на чистом пергаменте: «Пронесло. Фая отдулась. Взяла удар на себя. Опять пронесло. Все как всегда».
И в этот момент в глубине памяти, где хранилось все самое горькое и обидное, вспыхнуло одно воспоминание. Не образ, а какофония ощущений.
Боль, острая и рвущая, в боку. Его тяжелый ботинок, врезающийся мне под ребра, когда я лежал, свернувшись клубком в пыли Дубовой рощи, уже не в силах поднять руку для защиты.
Его лицо, нависшее сверху, искаженное не просто злобой, а какой-то животной жестокостью. Слюна, летящая с хриплыми, захлебывающимися проклятиями: «Паршивец! Выскочка! Сдохни, тварь!»
Второй удар. В живот. Третий. По спине. И рядом Ваня, с такой же липкой и подлой радостью на ухоженном лице. Они не просто били. Они наслаждались. Упивались моей беспомощностью.
Медленно, не спуская глаз с Феди, отпустил запястья Фаи и поднялся на ноги. Она села, потирая покрасневшую кожу, взгляд стал настороженным, изучающим. Она уловила резкую, ледяную перемену в моей позе, в атмосфере вокруг.
— Твои извинения я принимаю, Фая, — сказал ей, но смотрел уже прямо на Федю. Голос мой звучал ровно, но в этой ровности была сталь. — Они чего-то стоят. Но если он хочет закончить все это раз и навсегда, если хочет, чтобы эта история осталась