Все привыкли считать, что моей первой любовью был Хит Роча. Но это не так. Первой любовью в моей жизни стало фигурное катание.
Все началось в феврале 1988-го. Мне было четыре года, и в тот вечер я долго не ложилась спать. По телевизору транслировали финал олимпийских соревнований по спортивным танцам на льду в Калгари. Лин и Локвуд выступали последними. Они стояли в центре льда и ждали, когда заиграет музыка. Приближаясь, камера мельком показала гладко причесанного Кирка Локвуда в облегающем костюме, а затем остановилась на Шейле.
Обстановка на стадионе была напряженной. Уже выступившие финалисты заметно нервничали, молясь и надеясь, что получат за свой многолетний труд хоть какую-то часть олимпийской славы.
Не волновалась одна только Шейла Лин. На ее лице играла спокойная улыбка; губы были накрашены красной помадой в тон стразам, сверкающим на черных волосах. Даже тогда, будучи еще ребенком, не разбиравшимся в спорте, я глядела на нее и знала, что она победит. У Шейлы было такое лицо, словно она уже взяла верх и теперь гордо стоит с золотой медалью на шее, пригвоздив к земле острием конька поверженную соперницу.
В фигурное катание я пошла не затем, чтобы кружиться и порхать перед всеми в нарядном платьице. Нет, я стала фигуристкой, потому что хотела быть такой, как Шейла Лин. Сильной и непобедимой. Богиней-воительницей в блестящих доспехах. Настолько уверенной в себе, чтобы одним лишь усилием воли осуществить любую свою мечту.
Я с детства полюбила танцы на льду. Но первая любовь давно уже переросла в нечто большее. Спорт давал надежду на избавление: фигурное катание было единственным, что я умела делать хорошо. Рано или поздно я смогу вырваться из этого старого мрачного дома, и мне уже не будут страшны пьяные выходки брата.
Ну а если как следует постараться и стать по-настоящему хорошей фигуристкой, то… может, когда-нибудь я сделаюсь такой же неуязвимой, как Шейла Лин.
Чемпионат в Кливленде – это только начало, думала я, вглядываясь в темноту за окном. Еще немного, и мы с Хитом будем свободны.
И, что бы там ни случилось, мы с ним будем вместе.
Глава 4
Начинало светать, когда я наконец решила выбраться из дома. Брат лежал ничком на диване в гостиной. Вокруг камина валялись окурки, на старинном паркете были видны следы от бутылок. Мне не раз приходилось наблюдать эту картину, когда Ли напивался дома один.
На улице было свежо. Кругом тишина – лишь под ногами шелестел гравий, да с озера доносился легкий плеск волн. Во дворе стоял заляпанный грязью пикап брата. Прибавив шаг, я направилась туда, где прятался Хит.
Мой родной дом находится в дальнем пригороде Чикаго, почти на границе со штатом Висконсин. Местечко это расположено на небольшой возвышенности посреди плоской, как скатерть, равнины – за что и получило громкое название Перевал. Основная часть населения переехала сюда в конце девятнадцатого века: во время пожаров и массовых забастовок в Чикаго городские богатеи бежали на северное побережье Мичигана, в более спокойные места. К тому времени семейство Шоу уже проживало здесь несколько десятилетий.
Давным-давно, когда в этих краях еще не было ничего, кроме дерна, песка и дубов, которые клонил до земли налетавший с озера ветер, один из моих прадедов купил здесь большой участок. А чуть позже другой мой предок построил на берегу дом, но массивы леса вокруг него оставил нетронутыми, обеспечив надежную защиту от любопытных глаз.
Сам дом ничего особенного собой не представляет: небольшая усадьба, построенная из плитняка и украшенная неоготическими орнаментами. Основная ценность – это земельный участок. Примерно раз в десять лет сюда наведываются застройщики и предлагают за него кучу денег. Но, натолкнувшись на суровый прием – а иногда и дуло ружья – очередного владельца по фамилии Шоу, они спешат убраться восвояси.
Нетрудно догадаться, что свой независимый напористый характер я унаследовала от предков.
В детстве я ненавидела этот дом. Моим родителям он достался в наследство, будучи уже в весьма запущенном состоянии. Мать умерла, так и не успев осуществить грандиозные планы по его ремонту. Когда я не была занята в школе или на катке, то целыми днями пропадала на улице: сначала одна, а потом вместе с Хитом. Теплые месяцы мы всегда проводили у озера – на узкой полоске песка, служившей нам пляжем. Мы плескались в воде, разводили костры и, забравшись на утес, с высоты наблюдали за проплывающими мимо грузовыми судами и парусниками.
А с наступлением холодов мы перебирались в конюшню – так все называли эту постройку, хотя лошадей в ней последний раз держали задолго до рождения моего отца. Конюшня, сложенная из того же серого камня, что и дом, находилась у северной границы нашего участка, рядом с фамильным кладбищем. Ли не совал сюда носа – он никогда не приходил на могилы родителей, даже в дни их рождения и в годовщины смерти.
В этом укромном уголке Хит и обосновался, когда Ли выгнал его из дома после похорон отца. Несколько недель подряд я тайком носила в конюшню свечи, дрова и всякую утварь. С моей помощью Хит обзавелся старым матрасом, хранившимся раньше у нас в подвале, и даже магнитолой на батарейках.
Войдя сегодня в конюшню, я сразу поняла, что Хиту поспать тоже не удалось. Матрас был задвинут в самое теплое стойло, подальше от разбитого кровельного окна, служившего дымоходом. Из радиоприемника доносились звуки ноктюрна Дебюсси: Хит любил слушать классическую музыку, когда не мог заснуть. Костер догорел, а лучи зимнего солнца, растопившие иней на разбитом окошке, не могли пробиться внутрь. В помещении было так холодно, что изо рта шел пар.
Укрыв Хита теплой курткой, которую прихватила из дома, я улеглась рядом. Он повернулся ко мне лицом, и в тусклом свете я разглядела у него под правым глазом огромный синяк. Я тихонько прикоснулась к нему, стараясь не причинить боли. Хит, выдохнув струйку пара, прижался лицом к моей руке.
– Убью мерзавца, – проговорила я.
– Пустяки, – отозвался он, стуча зубами. – Перед выступлением замаскируешь, и порядок!
Я кивнула, сомневаясь в душе, что мне по плечу такая задача.
– Видишь, как удачно: если бы я не промерз до костей, то разнесло бы скулу, – сказал он, играя моими волосами. – Ничего… Главное, что брат тебя не тронул.
Ли давно уже понял: нет лучшего способа ранить меня, чем причинить боль моему другу. Но Хит стойко переносил все его издевательства и побои, даже самые зверские. Как-то