Когда я в прошлый раз была в одном из ресторанов на Лас-Вегас-стрип, за соседним столом праздновали очередную свадьбу. Церемония состоялась только что; на невесте всё еще было свадебное платье, у матери – бутоньерка. Скучающий официант разливал по нескольку глотков розового шампанского («за счет заведения») всем, кроме невесты – ей по возрасту еще не полагалось. «Тут нужно что-нибудь покрепче», – с мрачной усмешкой процедил отец невесты только что обретенному зятю; непременные шутки о первой брачной ночи звучали чересчур оптимистично: с одного взгляда на невесту становилось понятно, что она беременна. Выпили еще по бокалу шампанского (уже не за счет заведения), как вдруг невеста залилась слезами. «Всё было так мило, – всхлипывая, проговорила она. – Прямо как я мечтала».
Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме
Основа расшатывалась. Страну захлестнула волна уведомлений о банкротстве и объявлений о публичных торгах; сообщения о бытовых убийствах, пропавших без вести детях и брошенном жилье стали обычным делом, а вандалы писали с ошибкой слова из четырех букв на стенах домов. Люди исчезали семьями, оставляя за собой шлейф поддельных чеков и документов о конфискации имущества. Подростки перемещались между пылающими городами, отторгая от себя прошлое и будущее подобно тому, как змеи сбрасывают кожу. Этих детей не научили играть в игры, скрепляющие общество воедино, и теперь научиться этому им было неоткуда. Пропадали люди. Пропадали дети. Пропадали родители. Оставшиеся дежурно заявляли о пропаже в полицию, а затем возвращались к своей жизни.
Страна не была охвачена революцией. Страна не находилась под осадой вражеских войск. Этой страной были Соединенные Штаты Америки на исходе холодной весны 1967-го, когда рынок развивался стабильно, уровень валового национального продукта был высок, великое множество сознательных людей верило в высокие общественные идеалы и казалось, что самые смелые надежды вот-вот станут реальностью, а светлое будущее нации уже не за горами. Но мечтам этим не суждено было сбыться, и люди всё отчетливее это понимали и готовились к худшему. Ясно было только одно: мы абортировали самих себя и потерпели неудачу, устроив кровавое месиво, так что я не придумала ничего более подходящего, чем отправиться в Сан-Франциско. В Сан-Франциско, где внутреннее кровотечение уже начало окрашивать ткани общества. В Сан-Франциско, куда стекались со всей страны пропавшие дети, которые теперь называли себя «хиппи». Тогда, на исходе холодной весны 1967-го, я и сама не знала, чего ищу в Сан-Франциско, а потому решила остаться там на некоторое время и постепенно обзавелась друзьями.
Объявление на Хейт-стрит в Сан-Франциско:
На прошлую Пасху
Мой Кристофер Робин из дома ушел.
Позвонил лишь разок,
И с тех пор уж не слышно о нем.
Он вернуться домой обещал,
Но как будто с концами пропал.
С апреля, десятого дня, ничего не слыхать.
Если на Хейт он, скажите ему про меня.
Мне невмочь уж скучать,
Пусть вернется сейчас.
Если денег на хлеб уже нет,
Я пришлю, получить бы ответ.
Мне так нужен хоть лучик надежды,
Что когда-нибудь станет как прежде,
Если встретится вам он на улице Хейт,
Сообщите об этом Марии скорей.
От него я хоть весточки жду,
Ведь так сильно его я люблю!
С любовью,
Мария
Мария Пенс,
12702, округ Малтнома,
Портленд, Орегон, 97230
503 /252-2720
Я разыскиваю человека по кличке Глаз-алмаз – говорят, что сегодня днем у него на Хейт-стрит дела, – и потому внимательно смотрю по сторонам, притворившись, что читаю объявления в «Психоделической лавке», когда какой-то парнишка лет шестнадцати-семнадцати садится на пол неподалеку от меня.
Спрашивает: «Что-то ищешь?»
Отвечаю, что, в общем-то, нет.
«Уже три дня сам не свой», – начинает парень. Затем рассказывает, что ширяется метом, о чем я уже догадалась: он даже не стал спускать рукава, чтобы скрыть следы от уколов. Он приехал из Лос-Анджелеса несколько недель назад (сколько именно, не помнит), а теперь собирается в Нью-Йорк, если найдет попутку. Показываю ему объявление, в котором обещают подвезти до Чикаго. Парень спрашивает, где это. Интересуюсь, откуда он. «Отсюда», – отвечает он. Нет, а вообще? «Сан-Хосе, Чула-Виста, не знаю. Моя мать в Чула-Висте».
Через несколько дней я встречаю его в парке Золотые Ворота, где играют Grateful Dead. Спрашиваю, нашел ли он попутку до Нью-Йорка. «Говорят, в Нью-Йорке голяк», – бросает он.
В тот день Глаз-алмаз на Улице так и не появился, но мне сказали, что, возможно, я застану его дома. Три часа дня, Глаз-алмаз еще не вставал. На диване в гостиной кто-то лежит, на полу, под плакатом Аллена Гинзберга, спит какая-то девушка, еще пара девушек в пижамах заливают кипятком растворимый кофе. Одна из них знакомит меня со своим другом на диване. Тот протягивает руку для приветствия, но не встает, потому что голый. У нас с Глазом-алмазом есть общий знакомый, но при посторонних он его имени не называет. «Тот, с кем ты разговаривала», «человек, о котором я говорил» – так он его обозначает. Тот человек – коп.
В комнате очень жарко, девушке на полу нездоровится. Глаз-алмаз говорит, что она спит уже сутки. «Вопрос, – обращается он ко мне. – Хочешь травы?» Я говорю, мне пора идти. «Хочешь, – говорит Глаз-алмаз, – бери». Когда-то он прибился к «Ангелам» в Лос-Анджелесе, но с тех пор прошло уже несколько лет. «Я тут подумал, – делится он, – основать улетную религиозную секту. Назову „Подростковая миссия“».
Дон и Макс хотят сходить поужинать, но, поскольку Дон увлекся макробиотикой, мы