Мы и были такими поселенцами. Не уверена, что уроженцы восточного побережья хорошо понимают, что такое Нью-Йорк, каким предстает Нью-Йорк выходцам с Запада или Юга. Для тех, кто родился и вырос на Востоке, особенно для тех, чей дядя подвизался на Уолл-стрит и кто по субботам отправлялся в магазин игрушек «ФАО Шварц» или примерял ботиночки в «Бест», а позже стоял в ожидании под Билтморскими часами и танцевал под Лестера Ланина, Нью-Йорк – это просто город, пускай особенный, но вполне подходящий для жизни. Но для тех, кто ни разу не слышал о Лестере Ланине, для кого «Центральный вокзал» означал субботнюю радиопередачу, а Уолл-стрит, Пятая авеню и Мэдисон-авеню были и не улицами вовсе, но абстракциями (деньги, мода, торгаши), Нью-Йорк никогда не был просто городом. Мы рисовали в воображении таинственный оазис, куда стекается вся любовь, деньги и власть этого мира, сияющую и хрупкую мечту. Помыслить о том, чтобы «жить» здесь, значило свести чудесное к земному; в волшебном роскошном Шанду не живут.
Мне было сложно понять молодых женщин, для которых Нью-Йорк был не эфемерным Эшторилом, а реальным городом, женщин, которые покупали тостеры, меняли кухонные шкафчики и строили планы на будущее. В Нью-Йорке я ни разу не покупала мебель. Около года я жила по чужим квартирам, потом поселилась в районе Девяностых улиц и обставила квартиру предметами, которые отдал мне друг, разъехавшийся с женой. А когда съезжала оттуда (в те времена всё рушилось, я всё бросала), то не забрала даже зимнюю одежду и карту Сакраменто, которая висела в спальне на стене и напоминала мне о том, кто я. После я переехала на 75-ю улицу, в монашескую четырехкомнатную квартиру, которая занимала весь этаж. Слово «монашеский» может сбить с толку; от него веет некой благородной аскезой. Пока я не вышла замуж и вместе с моим супругом не приехала кое-какая мебель, в этих четырех комнатах был лишь дешевый двуспальный матрас на пружинах, который я заказала по телефону в день переезда, и два французских садовых стула, которые одолжил мне друг. (Сейчас я с удивлением вспоминаю, что у всех моих друзей были любопытные и заведомо неудачные идеи для заработка. Кто-то закупал за границей садовые стулья, которые не слишком хорошо продавались в «Хаммахер Шлеммере», кто-то пытался торговать в Гарлеме выпрямителями для волос, кто-то писал от чужого имени разоблачительные статьи о «Корпорации убийц» для воскресных изданий. Пожалуй, никто из нас не принимал эти занятия всерьез, нас куда больше интересовала собственная, частная жизнь.)
Из всего обустройства в той квартире я разве что завесила окна полотнами искусственного шелка, когда мне в голову пришло, что на меня хорошо подействует золотистый свет; я не потрудилась как надо утяжелить шторы, и всё лето длинное золотистое полотно то и дело оказывалось по ту сторону окна, путалось и промокало под проливным полуденным дождем. Мне было двадцать восемь, когда я вдруг обнаружила, что не все обещания будут сдержаны, что некоторые события необратимы, что, в конце концов, ничего не пройдет бесследно, и отзовется каждое промедление, каждое отложенное дело, каждая ошибка, каждое слово, всё.
Ведь в этом было дело? В обещаниях? Теперь, когда Нью-Йорк возвращается головокружительными вспышками с нездоровым количеством подробностей, мне иногда хочется, чтобы память наконец подсунула мне искажения, которыми она славится. Долгое время в Нью-Йорке я пользовалась духами «Флёр де рокай», потом – «Лер дю там», и теперь малейшая нотка этих ароматов способна закоротить процессы в моей голове на целый день. Я не могу вдохнуть запах жасминового мыла Анри Бенделя или особой смеси приправ, с которыми варят крабов, не вернувшись в прошлое. В одном чешском местечке где-то на Восьмидесятых улицах, куда я когда-то ходила за продуктами, стояли бочки с крабами. Мы привыкли, что запахи будят воспоминания, но на меня подобное воздействие оказывают и другие вещи. Простыни в бело-голубую полоску. Вермут с черносмородиновым ликером. Выцветшие ночные сорочки, которые в 1959 или 1960 году были еще совсем новые, шифоновые шарфы, которые я купила примерно тогда же.
Я полагаю, что многие, кто в молодости жил в Нью-Йорке, прокручивают в голове одни и те же сцены. Помню, как часто сидела в чьей-нибудь квартире в пять утра с легкой головной болью. Один мой друг по ночам не мог заснуть и знал еще несколько человек с такой же проблемой; мы вместе смотрели, как светлеет небо, допивали последний стакан безо льда и брели домой по чистым мокрым улицам (ночью шел дождь? мы никогда его не видели), у некоторых такси еще горели фары, а улицы озарялись только красными и зелеными огнями фонарей. Бары «Уайт роуз» открывались рано; помню, как сидела в одном из них перед телевизором в ожидании запуска ракеты с человеком на борту, ожидание длилось так долго, что момент запуска я пропустила, разглядывая таракана на кафельном полу. Мне нравились поникшие ветви на Вашингтон-сквер на рассвете, плоская однотонная Вторая авеню, пожарные лестницы и зарешеченные витрины магазинов, странные и пустые.
Довольно сложно ругаться в половине седьмого утра после бессонной ночи, возможно, по этой причине мы и не спали; мне нравилось это время дня. В той квартире на Девяностых на окнах были ставни, так что я могла поспать несколько часов перед работой. В те времена я могла работать после двух-трех часов сна и большого стакана кофе из «Чок фул о’натс». Мне нравилось ходить на работу, нравился размеренный порядок подготовки очередного номера журнала, нравилось, как пропечатываются два, четыре цвета, черно-белые страницы, а затем появляется Продукт, не абстракция, а вещь, непринужденно поблескивающая глянцем, вещь, которую можно найти в газетном киоске и взвесить в руке. Мне нравилась каждая мелочь вычитки и согласования макета, нравилось работать допоздна, когда журнал отправлялся в печать, читать «Вэрайети» и ждать звонка из редакторской. Из окна своего кабинета я видела метеосводку на здании Общества взаимного страхования жизни «Нью-Йорк» и огни, которые попеременно складывались в слова «ТАЙМ» и «ЛАЙФ» – «время» и «жизнь» – над Рокфеллер-плазой; это доставляло мне ту же неясную радость, какую я испытывала, гуляя по городу розовато-лиловыми летними вечерами и глядя по сторонам: на супницы фирмы «Лоустофт» в окнах на 57-й улице, на нарядных людей, которые пытались поймать такси, на деревья, едва зазеленевшие в полную силу, на переливы света и воздуха – на всё, что только могли посулить деньги и лето.
Прошло несколько лет, но это ощущение чуда осталось со мной. Я начала ценить одиночество, ощущение, что никому не нужно сообщать, где я и чем занимаюсь. В прохладные дни