Увы, отъезд Абд аль-Кадира не обеспечил Франции завоевания Алжира. Если выразить проблему в терминах Ханны Арендт, то Бюжо и ему подобные путали тактическую виртуозность и принудительное насилие с властью, что оказалось «катастрофическим сведением государственных дел к делу властвования». [47] «Малые» войны, проводившиеся в отсутствие понимания жизнеспособного политического конечного состояния, приемлемого для управляемых местных жителей, не являлись долгосрочным лекарственным средством. Бюжо понимал, что обратная сторона тактики выжженной земли — это расовая вражда, а поскольку он не питал иллюзий в отношении того, что североафриканские мусульмане когда-либо добровольно согласятся на французскую оккупацию, ценой господства стали вечные репрессии. Мусульмане были низведены поселенцами до статуса маргинальных скваттеров и издольщиков, живущих в условиях апартеида. Французы постоянно подавляли восстания в Алжире на протяжении всего периода французского суверенитета в XX веке. Для победивших революционеров Фронта национального освобождения (ФНО) война за независимость Алжира не разгорелась внезапно в 1954 году, а скорее, являлась частью тлеющего континуума сопротивления, который они возводили к Абд аль-Кадиру более чем за столетие до этого.
Это не значит, что французские колониальные солдаты вели себя менее сдержанно, чем их коллеги из других стран. Британский военный XIX века, ветеран Индийского мятежа, Опиумных войн и как минимум двух завоевательных кампаний в Африке сэр Гарнет Уолсли призывал колониальных командиров захватывать то, что враг ценит больше всего. Но в примитивных обществах и государствах часто не было ни армии, которую можно было бы разгромить, ни капитала, который можно было бы уничтожить, ни правителя, которого можно было бы свергнуть одним махом, чтобы сломить сопротивление. Рацции Бюжо были воспроизведены русскими на Кавказе, британцами во время мятежа в Индии (1857 г.) и во Второй англо-бурской войне (1899–1901 гг.), в ходе Индейских войн в США (1865–1885 гг.), а также немцами в Юго-Западной и Восточной Африке на рубеже XX века. Французы также реализовывали их во время завоевания Западного Судана в конце XIX века.
По мнению Изабель В. Халл, эксперта по вопросам эволюции немецких методов борьбы с повстанцами до 1914 года, одна из проблем «малых» войн заключается в том, что деморализация и обнищание коренного населения становятся целью в том случае, когда отсутствие четко идентифицируемых стратегических целей в сочетании с децентрализованным командованием и управлением приводит к расширению оперативных решений с задачей заполнить вакуум гражданского контроля и неясных целей войны. То, что начинается как узкое фокусирование на делегировании тактической инициативы в виде приказов на основе боевых задач [31], переходит в ориентированный на население подход, основанный на расистских предположениях, что «менее развитый, но жестокий» враг оправдывает ответную безжалостность, стандартом которой стала тактика голодной войны á la Бюжо. [48] Подобная традиция «малых» войн продолжается и в наставлении FM 3-24, в котором повстанцы рассматриваются как не заслуживающие уважения, которое по законам и обычаям ведения войны положено традиционному противнику. [49] По крайней мере, представление о том, что вражеские комбатанты — это отпрыски дьявольской, фанатично настроенной антицивилизации с промытыми мозгами, усложняет контроль за действиями войск на местах и обеспечение их соответствия цивилизованным стандартам ведения войны. [50]
Жестокость имперского завоевания привела к его расификации [32], поскольку врага нужно было заклеймить как иноверца, который противится распространению цивилизации. Подобное явление еще больше увеличило разрыв между традиционными и «малыми» войнами. Попытки регламентировать методы и средства ведения войны, предпринятые в XX веке, уходят корнями в век девятнадцатый. Франко-австрийская война 1859 года стала сигналом того, что обычные войны достигли таких масштабов, что требуют наднационального регулирования, что и привело к созданию в 1863 году Международного комитета Красного Креста, а затем к принятию Первой Женевской конвенции 1864 года, положившей начало процессу определения категорий защищенных лиц — раненых и лиц, оказывающих им помощь; пленных и гражданского населения — в зонах боевых действий как основы международного гуманитарного права. Гаагские конференции 1899 и 1907 годов стали ранними попытками создать механизмы регулирования международных споров, ограничения и контроля войны с помощью таких понятий, как различие (между военными и гражданскими лицами), пропорциональность (по отношению к военному преимуществу), военная необходимость (цели должны иметь военную ценность), запрет на использование оружия, которое может причинять чрезмерные страдания, а также определения военных преступлений.
В «малых» войнах, где никто не считал коренное население или его цивилизации равными западным, все эти меры по регулированию традиционных военных действий оставались лишь на бумаге. Некоторые отмечают, что «меньшие породы без закона», упомянутые в «Последнем песнопении» Редьярда Киплинга 1897 года, относились к немцам, «опьяненным видом силы», или, возможно, даже к итальянцам. Возможно, Киплинг имел в виду, что «бремя белого человека» требует сострадательного завоевания, но солдаты малых войн утверждали, что варварская природа их врагов освобождает белых людей от требований следовать цивилизованным стандартам ведения войны, принятым в империи. В лучшем случае имперские подданные могли надеяться на определенную степень защиты после прекращения сопротивления, — пусть даже и по той причине, что их труд был необходим для того, чтобы сделать колонии прибыльными и пригодными для жизни. [51] Однако, учитывая расовый характер «малых» войн, это было маловероятно. Даже колониальные солдаты признавали, что завоевание покупалось ценой плачевной дисциплины в частях — в Алжире 1840-х годов офицеры зачастую были бессильны защитить мусульманское население от бесчинств своих собственных войск, [52] которые рассматривали незападных противников как варваров, неподвластных законам цивилизованной войны. [53]
Северная Африка 1840-х годов стала свидетельством войны не на жизнь, а на смерть, причем ни одна из сторон не просила и не предлагала пощады. Зверства оправдывались как требование отомстить за погибших товарищей и сдержать будущие восстания, тем самым институционализируя конфликт поколений между народами. Бюжо признавал враждебность мусульман в качестве цены своим методам, но рационализировал безжалостность как единственный механизм, способный убедить арабов «принять иго завоевания». [54] Подобное отношение распространилось на все имперские владения. Основное предположение вполне здраво заключалось в том, что европейское присутствие было в корне нежелательным для местного населения — хотя национальные меньшинства; люди, неожиданно выбившиеся наверх; и более слабые племена