В руках этих военных администраторов, стремившихся понять мусульман, чтобы лучше властвовать над ними, язык и культура стали оружием. Как и современные военные советники, офицеры бюро использовали целый арсенал методов, начиная с дипломатии, убеждения, подкупа, предоставления услуг и создания инфраструктурных проектов и заканчивая санкциями и насилием — фраза «нет лучшего друга; нет худшего врага» в лексиконе современного противоповстанчества позаимствована у римского императора Суллы, который знал толк в принудительных аспектах имперской войны. Однако для эффективного управления требовались лингвистические способности, а также глубокое знание племен, их лидеров, экономики, законов, врагов и союзников — то, что в современном мире военных консультантов называется теорией враждебных систем. Ее гипотеза заключается в том, что идентичность социальной группы коренится в ее рассказах о конфликтах с соседями. Победы празднуются, а старые поражения — или травмы — остаются, вызывая чувство доселе неразрешенной потери и уязвимости. Таким образом, современное недовольство может быть связано с нарративом виктимизации [40] предков как основы для мобилизации в межплеменном, межэтническом или межконфессиональном конфликте.
«Другими словами, избранные травмы и избранная слава служат связующими звеньями для последующих поколений, которые можно заново открыть, переосмыслить и использовать, — пишет Катарина Киннвалл, — …Политический лидер может, например, вновь разжечь дремлющую групповую память, заново активировав (или переосмыслив, переинтерпретировав) первоначальную травму или славу». [68]
Теория враждебных систем отображает бессознательные нарративы социальной группы об избранных травмах и избранной славе в качестве способа понять, как эта группа рационализирует конфликт и вырабатывает план взаимодействия для его разрешения. [69]
Применяя примитивную версию этого процесса, Арабские бюро собирали разведданные через агентов, шпионов и информаторов, и помимо этого реализовывало их через гум [41] — нерегулярные племенные сборы под командованием офицеров бюро, собираемых для проведения рацций, с целью расширить завоевание, наказать вероломных врагов, устрашить нейтралов и поощрить верных. После того как Бюжо стал вознаграждать своих гумье за каждую отрубленную голову, которую они приносили, обезглавливание в armée d’Afrique стало стандартной практикой. [70] Подобно скальпированию коренных жителей Северной Америки, французские солдаты распространяли практику, которую сами же затем приводили в качестве доказательства бесчеловечности мусульман, чтобы ускорить имперское завоевание, завербовать местных коллаборационистов и подкрепить свои доводы в пользу оккупации, как необходимой меры для обуздания местного варварства. [71] Это также давало европейцам алиби для их «народоцентричной» дикости. [72] Аналогичным образом, Лиотэ жаловался, что офицеры бюро спускают с привязи гумы, исчисляемые сотнями человек, но которые являются не более чем вооруженными толпами, совершающими бесчинства, санкционированные французами. [73] Однако рацции, возглавляемые гумами, были ценным механизмом реализации принципа «разделяй и властвуй», позволявшим разрушить мусульманскую солидарность и завоевать союзников для бюро.
Индийская политическая служба (ИПС) [42], подразделение Индийской гражданской службы, набиравшее офицеров и выпускников гражданских университетов на основе довольно жестких университетских экзаменов по родным языкам, истории и праву, представляла собой слегка усовершенствованную британскую версию Арабских бюро. Изначально состоявшая из гражданских администраторов, ИПС была значительно военизирована с 1830-х годов, когда солдаты-сахибы завоевали Пенджаб и к концу века перешли к охране северо-западной границы Индии. Прошение о переводе туда на постоянное место службы могли подать через своего командира неженатые, способные к продвижению по службе офицеры линейных подразделений в возрасте до двадцати шести лет. Предпочтение отдавалось офицерам с университетским образованием или исключительными лингвистическими способностями, но также помогали связи и семейная традиция службы в ИПС — некоторые англо-индийские семьи насчитывали пять поколений офицеров этой службы. Поскольку основной привлекательной стороной было значительное повышение денежного довольствия, а также возможность осуществлять «полномочия, сопоставимые с генеральскими», число претендентов значительно превышало число вакансий. [74]
Семьдесят процентов агентов ИПС на северо-западной границе составляли солдаты, «бессрочно прикомандированные» к своим полкам для управления «скоплениями воинственных и неорганизованных племен» в приграничных районах, выполнения функций дипломатов, консульских работников и шпионов в туземных княжествах, а также сотрудников секретариата вице-короля в Дели, координировавшего деятельность ИПС — «поджарые и зоркие люди на границе», как отметил один чиновник, «и толстые и добродушные люди в княжествах». [75] Оба эти учреждения в теории признавали, что понимание ценностей, обычаев и поведения коренных обществ, против которых велись колониальные кампании, способствовало завоеванию и создавало основу для стабильности после него. Подобная практика объединяла задачи обеспечения безопасности, сбора разведданных и управления в единый орган, а политика завоевания и стабилизации опускалась до уровня младших офицеров. И то, и другое было ключевыми элементами ориентированной на будущее пограничной политики, возымевшей значительные последствия для военного профессионализма и военно-гражданских отношений на арене «малых» войн.
Таким образом, Французская и Британская империи сформировали кадры осведомленных о культуре и владевших языками администраторов, чьей задачей было контролировать североафриканских мусульман и индийцев, особенно беспокойные племенные общества на северо-западной границе с Афганистаном, но не обязательно улучшать их жизнь. На самом деле, как отмечал К.А. Бейли, «идеал одинокого колониального офицера и мудреца, стоящего в центре паутины непредвзятых знаний, человека, который “знает страну”», составлял центральный миф имперского управления. [76] Однако эти люди страдали как минимум от трех недостатков: их местные знания были несовершенными, их миссия как связующего звена между империалистами и колонизированными была неоднозначной и двусмысленной, а собираемые ими разведданные, которые ложились в основу теории враждебных систем, призванной информировать и направлять управление, оказывались испорчены предрассудками, подозрительностью и откровенным невежеством.
Во-первых, критики жаловались, что опора ИПС на британский офицерский корпус, легендарный своей интеллектуальной посредственностью, отпугивала более одаренных новобранцев, что привело к созданию «вялой, антиинтеллектуальной и медленно мыслящей» организации. [77] В любом случае, даже самому образованному человеку было сложно понять внутреннюю динамику племен, кланов и родственных групп на северо-западной границе с их экзотическими социальными нравами, сложной культурной практикой и непонятными диалектами. По этой причине, несмотря на лингвистическую подготовку и опыт работы в регионе, «культурное» понимание тех, кого учили управлять местными жителями, едва ли могло подняться выше антологии клише и стереотипов, основанных на предполагаемых национальных особенностях социальной группы или племени, которые и определяли подход к ним. [78] Одной из проблем был язык: начальник Арабского бюро, обученный классическому арабскому языку, или офицер ИПС, получивший высшее образование на персидском (языке империи Великих Моголов) или урду, вынуждены были прибегать к услугам переводчиков, когда имели дело с местными диалектами