В этой обстановке сторонникам «малых» войн пришлось переиначить грубые методы завоевания и эксплуататорского управления в продолжение «мягкой силы», которая приносила пользу управляемым территориям (и льстила чувству культурного высокомерия Запада). Местные жители, сопротивляющиеся этим цивилизованным служениям, делегитимизировались как головорезы, бандиты, преступные племена, твердолобые упрямцы или фанатики. Таким образом, само противоповстанчество обещало ввести в оборот гуманизм. На практике, когда в наставлении FM 3-24: Противоповстанчество издания 2006 года противники оккупации Ирака и Афганистана клеймятся коалиционными войсками как «неуловимые, неэтичные и неизбирательные враги», организованные в повстанческое движение, «характеризующееся насилием, безнравственностью, недоверием и обманом», то тем самым воспроизводится праведность империалистов XIX века. [2] Это и в самом деле может представлять собой точное описание врагов коалиционных оккупаций, но с другой стороны, население тех стран, которые не в первый раз подвергаются вторжениям со стороны чужаков, применяющих неизбирательное насилие, оправдываемое сфабрикованными угрозами безопасности, вслед за чем следуют оккупации, основанные на соглашениях об управлении, заключенные с оппортунистами или сектантскими и политическими соперниками, может быть и можно простить за неспособность провести четкие моральные различия, которые кажутся столь очевидными авторам этого уставного документа.
Тем временем, вернувшись в штабные колледжи, континентальная война все больше сосредотачивалась на управлении и вождении технологически сложных миллионных армий ради ведения катастрофических сражений, решавших судьбы наций. В этом контексте солдаты «малых» войн превратились в глазах своих коллег из традиционной армии в полувоинов, квази-профессионалов, которые свои стычки, за которыми следовали набеги на местную систему правления, представляли в искаженном свете как навык, сравнимый с управлением войной. Некоторые из «традиционных» военных начали испытывать отвращение к тем, кто стал «туземцем» в худшем смысле этого слова, приняв дикие, унизительные и примитивные стили ведения войны. Нигде подобное отвращение не проявилось так ярко, как в Соединенных Штатах, где после Мексиканской (1846–1848 гг.) и Гражданской (1861–1865 гг.) войн категория военных, выпускников Военной академии в Вест-Пойнте, желавших реорганизовать американскую армию по европейскому образцу, осуждала жестокость тотальной войны, учиненную «гражданами-солдатами» против коренных американцев, как несовместимую с американскими ценностями [11]. [3]
Ош, Сюшѐ и Бюжо: предпосылки французского противоповстанчества
Народное восстание против власти и оккупации — явление извечное. Как отметил американский стратег и историк Эдвард Люттвак, римляне, турки-османы, русские и немцы времен Второй мировой войны управляли огромными империями, не прибегая к особой категории солдат, обладавших асимметричным умом и смекалкой. Их предпочтительным фактором сдерживания являлась борьба с террором, а не с повстанцами [12]. «Массовые убийства, проводимые время от времени, оставались эффективным предупреждением на протяжении десятилетий», — заключает Люттвак. [4] Идея борьбы с повстанцами связана с демократией и представлением о том, что легитимность правительства основывается на согласии управляемых. Поэтому, когда проповедь современных демократических идей, сделанная Великой французской революцией посредством расширения возможностей централизованного государства, а затем и империи, вызвала в свою очередь в некоторых местах народное сопротивление, случайные массовые убийства больше не казались совместимыми с демократическим гуманизмом. Вследствие этого необходимо было выработать набор тактик, сочетающих силу с убеждением и милосердием. Отныне «Битва за город Алжир», Милай [13], Абу-Грейб, Хадита или убийства, совершенные солдатами в районе Панджваи в Афганистане, [5] могли бы быть объяснены как аномалии, осуществленные нервными и находящимися в напряжении призывниками, обычными солдатами, не обученными основам завоевания людских «сердец и умов», или же как прискорбные побочные продукты необходимых ночных налётов или атак беспилотников, — но не как модели насилия, совершаемых на расовой почве, характерные для «малых» войн. Это был эволюционный процесс, отчасти потому, что борьба с террором оставалась эффективной тактикой против социальных групп, чья культура, обычаи, религия или предыдущий опыт столкновения с оккупацией сделали их устойчивыми к западным концепциям модернизации. Представление о том, что для того, чтобы земли стали полезными, их необходимо сначала освободить от коренных жителей, сохранялось в Африке и в некоторых частях Северной и Южной Америки вплоть до XX века. Однако двойственность, нараставшая среди западного населения по отношению к моральным опасностям и расходам империи, потребовала кодификации предписаний, которые делали бы завоевание эффективным, гуманным и альтруистичным, и в то же время представляли его актом реализации экономических и политических интересов для правящих государств.
То, что французы стали пионерами современной противоповстанческой борьбы, чьи практики продолжали совершенствовать и направлять эволюцию методов и доктрин, хорошо известно в сообществе ученых, изучающих борьбу с повстанцами. Это и неудивительно, поскольку французские военные стали первыми, кто столкнулся с современными восстаниями против их власти и разработали методы борьбы с ними, как во Франции, так и на самой родине партизанской войны — в Иберии. Сделанное в 1896 году первое очерчивание предписаний, которые выделили «малые» войны в отдельную категорию боевых действий со славной родословной и своим профессиональным кодексом, сопоставимым с кодексом ведения обычной войны, — что и было отмечено в получивших распространение генеральных штабах и военных академиях той эпохи, — приписывают, как правило, британскому генерал-майору сэру Чарльзу Каллвеллу. В своей первооснове, он определил «малые» войны как «операции регулярных армий против иррегулярных или сравнительно иррегулярных сил».
Всякий раз, когда регулярная армия оказывается вовлеченной в боевые действия против иррегулярных сил или сил, которые по своему вооружению, организации и дисциплине заметно ей уступают, условия военной кампании становятся отличными от условий современной регулярной войны. [6]
Партизанская война, конечно, являлась переложением «малой» войны, гораздо более старой тактикой, при которой относительно небольшие группы бойцов использовали фактор внезапности в качестве мультипликатора своих сил для проведения засад, диверсий и рейдов ради «закошмаривания» противника и захвата трофеев на фоне крупных столкновений традиционных армий.
Разработку тактических принципов «малой» войны Каллвелл приписал Луи-Лазарю Ошу [14], за которым потом последовали преемники во время его кампании 1794 года по подавлению роялистского восстания, поднятого в западной Франции против Французской революции. Признание Каллвеллом французского происхождения противоповстанчества разделяет и Джон Арквилла, специалист по специальным операциям в Адъюнктуре ВМС, который считает, что три основные концепции борьбы с повстанцами — информационные операции; роль, которую играет в бою тактика «роя»; и необходимость понимания того, как воюют сети, — можно обнаружить в истории кампаний Луи Габриэля Сюшѐ в Испании в 1808–1812 годах, Томá-Робера Бюжо в Алжире в 1840-х годах и Жозефа Галлиени в Тонкине в 1890-х годах. [7]
Как основатель школы «малых» войн, Каллвелл, как и подобает профессиональному военному, стремился выявить исторические