Отец Никодим смиренно остановился, чтобы прихожанка могла догнать его. На его просветленном лице не было ни грамма досады, хотя Светлану он узнал даже в метель. Ветер бил в лицо и трепал рясу, но он ждал, пока женщина приблизится. И в этот раз точно не по пустяку, который обычно придумывает Света, чтобы притянуть к себе внимание. Нет. Что-то в крике ее было надрывное, отчаянное…
— Батюшка, беда! — Светлана тяжело дышала, открыв рот, куда попадал летящий снег. — Сестра моя, Марина в город собралась, мужа убивать. Ушел он от них в любовнице и все деньги забрал. Что делать, батюшка? — она выпалила и схватила его руку своей ледяной ладонью, заглядывая священнику в глаза, словно тот знал все ответы.
— Грех большой, — призадумался отец Никодим, прикрыв глаза от пригоршни брошенного ветром снега. Борода распушилась пробором надвое. — Прелюбодеяние — грех. И отобрать жизнь у человека страшное преступление.
Казалось, время остановилось и снег подвис в морозном воздухе удивленно.
— М-м-м, тож у человека, — зашипела Света, которой тоже стало обидно за сестру. — Только вы правы, что она его и себя погубит. Сказала, чтобы я за детьми присмотрела… Я ж бездетная. Мужа нет, — слова вышли с облаком пара. — Маринка будто обезумела, батюшка. В глазах злоба лютая. Отдала Митрофану ружье, чтобы спилил. Завтра на автобусе днем и поедет искать его, изменщика окаянного.
— Ступай, сестра с Богом! — он окрестил ее. — Утро вечера мудренее. Не говори никому больше. Люди разнесут по селу, да приукрасят. Иногда, Господь дарует нам испытание и показывает иной путь.
Света утерла подбородок кончиком теплого пухового платка. Кивнула, будто хоть что-то поняла. Она была уверена, что батюшка помолится о сестре ее, о племянниках. Хуже, чем есть уже точно не будет. Сама сегодня молитву прочтет, да лампадку зажжет под иконою Пресвятой Богородицы.
Страшно, а что делать, если Марье испытания такие ниспосланы? Уж она, конечно, за Владом и Ваней приглядит. Мальчишек любит, как собственных.
«Эх, Миша – Михаил! Что ты натворил, набедокурил?» — скукожившись, Светлана поплелась по наметенным сугробам, черпая в сапоги.
Отец Никодим смотрел ей в след.
Светлана тяжело дошла до владения Семеновых. Взобралась по заснеженным ступеням. Потянула тяжелую дубовую дверь на добротном доме из бревенчатого сруба. Громкий хлопок из-за тугого доводчика, впустил ее вместе с холодом.
Частая гостья и крестная всем трем племянникам, стянула с головы платок и тяжело присела на обувную лавку. Погладила больные колени, склонив голову на бок. Кожу пощипывало «в разморозке».
— Вань, как мать? — заметила шестнадцатилетнего парня, вышедшего из кухни на звук.
Взъерошенный, как галчонок, а в глазах тоска вселенская.
— Жжет в камине свадебные фотки, — отозвался довольно крупный для своего возраста подросток. — Теть Свет, вы к нам с ночевкой?
— С ночевкой, милый, — она по глазам видела, как ему страшно от ситуации. Ни один ребенок к подобному не готов. И совсем не важно сколько ему лет. Мать и отец — неделимая величина, постоянная. Потеря любого из них вышибает землю из-под ног. — Ставь чайник, Ванюша.
Света поднялась и подошла к нему ближе. Хоть ростиком доставала племяшу до плеча, умудрилась подняться на цыпочки и погладить его по голове. Ваня прикрыл глаза, и сиротливая слеза сбежала по пухлой мальчишеской щеке.
— Что теперь будет, теть Свет? Мама она…
— Все наладится, Ваня. У нее просто шок… Горе. Мишке-то что? Убежал к новой бабе и плевать хотел, что после него твориться будет. Я тут немного собрала, что откладывала, — Тетка полезла в карман кардигана и вытянула скрученные в трубочку деньги, стянутые резинкой. — Возьми, Вань, пригодятся. Иногда обстоятельства сильнее нас. Но, это не значит, что нужно лечь и помирать.
— Жалеть меня пришла? — зашипела Марина, не поворачиваясь.
Она смотрела, как скукоживаются фотокарточки. Огонь жрет ее прежнюю жизнь, не брезгует. Тянется алчными языками, просит еще.
— Вот еще? — надула щеки Светлана. — Но, хочу кое-что напомнить тебе… Вспомни, что говорила мне, когда тянула меня из проруби за волосы, да за уши корову перезрелую. А у меня сил уже не было, хотелось просто закрыть глаза и пойти на дно. Ты пальцы резала об лед, хлестала мне по щекам. Ревела. Марья, ты была в два раза легче меня. Тебе десять, мне пятнадцать. Повтори, что сказала тогда?!
— Без тебя жить не буду, тоже потону. Шевелись, сестра! За всех нас вместе взятых, — прошептала Марина потрескавшимися губами.
Марья вскинула голову на стену, куда еще не добралась до фоторамок. Кадры, где они были счастливы, улыбались и обнимались… Вон, Мишка ей целый ворох одуванчиков приволок и дунул прямо в лицо. Пушинки разлетелись, путаясь в ее волосах. А она смеется, обнимая беременный живот с Владиком.
Сейчас это виделось, как насмешка. Боль не утихала, становясь хронической, ноющей под левой грудью.
Глава 3
— Врачи мне сказали в двадцать, когда я за Кольку замуж собиралась, что все женское я застудила. Детей не будет. Женишок мой тут же другую себе нашел. Маринка, что ты после выдала? — Светлана отпила горячий чай, не выпуская ее из поля зрения.
Ей надо как-то вытаскивать сестру из расхлябанного состояния. Ладно, хоть мастерскую мужа не пошла крушить, как обещала. А, ружье? Ствол пока у слесаря в работе. Уж Света сумеет договориться, чтобы Митрофан потянул с работой. Пирогами или своей фирменной рябиновой настойкой…
Только хитрости в Светлане, как в постаменте — все наружу, на лице видать. Приходится пыжиться, прикусывая язык и разглядывать обои в цветочек, чтобы Маринка ничего не заподозрила.
— Обещала, что за двоих рожу. Мои дети — твои дети, — Марья, повесив нос, грела руки о края чашки. Пальцы чувствуют жар, но до сердца он не доходит. Пустота ширится, разевая пасть на весь окружающий реальный мир вокруг нее, который хочет уничтожить.
Апокалипсис бывает в пределах одного человека.
— Марья, тебе еще девочку надо родить. Ой хороша будет дочка, похожая на тебя. Ты же у нас — первая красавица на селе была. Не зря Мишка за тобой бегал, и как кабана на проселках выслеживал.
— Блин, Света-а-а! Вот именно, что была! Сейчас совсем не до твоих шуток. Какую девочку? Мне сорок четыре