— Прости… — повторяю я, уставившись в родинку под его лопаткой. — Но сейчас все совершенно по-другому. Для Кости больше нет места в моей жизни, так же как для кого-то другого. Любого, кроме тебя.
— Этим я занимался остаток ночи, пока ты спала. Пытался заставить себя в это поверить. И всякий раз перед глазами возникала одна и та же картина. Ты сидишь напротив сцены рядом с ним, а я скалюсь на публику и считаю минуты до окончания шоу, чтобы наконец вдохнуть по-настоящему.
— Данил… — выдыхаю я, в отчаянии опуская ладонь на его плечо. Никакой реакции.
— Я не собирался тебя провожать. И даже ненадолго испытал удовлетворение, когда ты решила, что мы с Викой пришли вместе. Но я как и всегда рядом с тобой я быстро сдался. Ты стояла на улице такая красивая и такая подавленная. Я моментально обо всем забыл. Готов на руках был ходить, лишь бы ты заулыбалась. — Данил встряхивает головой. — И когда ты предложила подняться… Я не собирался, но все равно пошел за тобой… Потому что так ты на меня действуешь. Я становлюсь безвольным слабаком.
— Я тебя больше никогда не подведу.
— Знаешь, я никогда не понимал тех, кто осознанно возвращается в отношения, заведомо зная, что не сможет забыть и простить. Дальше начинается эта бесконечная центрифуга: один не может не кусать от собственной боли, а второй безуспешно пытается загладить вину. Меньше всего на свете я хочу быть кусающим. Но я именно так я себя уже веду. Не нахожу сил отрезать тебя насовсем, и забыть об всем тоже. Я изо всех сил стараюсь понять твой поступок, и вроде бы даже выходит… Но при этом не могу отменить и своих чувств… Пусть случившееся и было закономерным, я все равно чувствую себя преданным. Ради возможности быть с тобой, я уже нарушил ряд своих принципов и ни к чему хорошему это не привело. Надо остановиться.
— Ты о чем? — переспрашиваю я, ощутив, как холод прокатывается по позвоночнику.
— Я измучаю тебя недоверием и уколами, а ты в конце концов от этого устанешь и возненавидишь меня за это, — хрипло произносит Данил и наклоняется, чтобы поднять с пола толстовку, которую я так фанатично сдирала с него ночью. — Честнее было вчера не подниматься, но как я уже говорил, с тобой я становлюсь лютым слабаком. Хочу хотя бы в чем-то остаться верным себе и не давать вторых шансов тому, что с самого начала было обречено на провал.
67
Не в силах сдвинуться с места, я сижу на полу и по инерции считаю цоканье секундных стрелок. Четыреста двадцать один, четыреста двадцать два, четыреста двадцать три…
Время от времени смотрю в проем прихожей, будто всерьез рассчитывая, что в какой-то момент входная дверь скрипнет и на пороге появится Данил. Опустится передо мной на колени, обхватит ладони, чтобы согреть, и скажет, что уход был ошибкой, банальным приступом похмельной хандры и мы конечно можем быть вместе.
Но в прихожей царит гробовая тишина. Даже привычный городской гул, влетающий в приоткрытое окно, сейчас почти не слышен. Словно мир притих, чтобы дать мне в полной мере прочувствовать фиаско.
Слез нет. Есть знакомый холод, колкая сухость в глазах и оглушенная потерянность. В висках на повторе стучит навязчивая мучительная мысль: Данил ушел. Он выбрал от меня уйти.
Странно, но только после этого ухода до меня в полной мере доходит его значимость в моей жизни. Именно благодаря Данилу мне было не так страшно начинать и продолжать жизнь без Кости. Подспудно я всегда помнила о его неравнодушии ко мне. Знала, что при желании всегда могу ему позвонить, и Данил при первой же возможности примчится. Я помнила об этом даже когда связь между нами была разорвана. Упрямо держала в голове, что у него все еще есть ко мне чувства, и шанс начать заново остается, стоит мне только по-настоящему захотеть.
Но Данил ушел, и даже великолепный страстный секс не смог ему помешать. Все это время я питалась верой в его чувства ко мне, и сейчас, когда мое топливо принудительно забрали, я ощущаю ужасающий холод. Вдруг становится ясно, что одного моего желания быть с Данилом, пусть даже самого сильного, недостаточно, и с этого дня я действительно иду по жизни одна. Эта мысль становится для меня настоящим шоком.
Не знаю, сколько времени проходит, пока я снова могу почувствовать тело. Как затекла спина, как ноют тазовые кости от долгого сидения на полу. Уперевшись рукой в край дивана, я медленно поднимаюсь. Ноги ватные, плохо слушаются.
Постельное белье еще хранит его запах. Я утыкаюсь лицом в подушку и, ведомая приступом мазохизма, глубоко вдыхаю. Изо рта вырывается сухое всхлипывание. Глупая самонадеянная дурочка, решившая исправить все одним отчаянным шагом. Уверенная, что физическая близость смоет все обиды, ведь именно так все и происходило рядом с Костей. Но Данил не Костя.
На кухонном столе по-прежнему стоят нетронутые чашки с чаем. На поверхности — застывшая серебристая пленка. Рядом — вазочка с медом, печенье. Так выглядит картина альтернативной реальности, которой было не суждено случиться. Возможно, все развернулось бы иначе, не пойди я показывать Данилу тот чертов фотоальбом.
Я выливаю чай в раковину, тщательно мою чашки, убираю со стола. Механические движения странным образом успокаивают.
Потом иду душ — горячий, почти обжигающий. Искусственно создаю в себе тепло. До фанатизма тру кожу мочалкой, пытаясь стереть следы нашего секса. Бесполезно. Он уже не на коже, а глубоко внутри.
Завернувшись в Теин махровый халат, я возвращаюсь в гостиную и подхожу к окну. Там разворачивается обычный день. Люди идут по своим делам: в гости, по магазинам. Их жизнь продолжается, и моя тоже должна.
Задернув тюли, принимаюсь собирать разбросанную одежду. Свое платье, белье с колготками… Под креслом обнаруживаю его футболку. Несколько секунд потаращившись на вышитый логотип, аккуратно складываю и убираю в ящик. Что с ней делать, подумаю позже. Завтра или через месяц.
Заправляю диван, стираю пыль с журнального стола. Привожу пространство в порядок, словно это поможет упорядочить хаос внутри.
Замираю, когда из прихожей доносится шорох поворачиваемого ключа. Внутри по инерции екает, но внутренний голос напоминает: Спокойно. Это Тея вернулась.
Поплотнее запахнув халат, я выхожу ее встречать, на ходу решив, что не