Ещё один выстрел, и пуля со звоном застряла в песке — Черкасов успел среагировать. Песчаная буря прошлась по двору, снесла несколько человек, одного погребла заживо.
Я возился с замком. Он, как назло, не открывался, и мне захотелось просто выломать дверь. Но чуток жалко — только поставили свежую.
Ещё несколько разрозненных выстрелов. Враг начал приходить в себя. Две пули пробили песчаный полог и вонзились в здание, выбивая щепки из дверного косяка.
Макс лёг, не наклонился, а именно лёг, рядом с Суховым и пытался Даром залечить рану. Черкасов защищался.
Я вдруг понял, что перед людьми я в разы беззащитнее, чем перед демонами. Особенно, если людей достаточно много и они хорошо вооружены.
Замолк щёлкнул, мы ввалились внутрь, затаскивая раненного Сухова. Ещё один мощный хлопок и огромная пуля пробила дверь навылет, застряв, предварительно выбив кирпичную крошку, в противоположной стене.
— Он уже из снайперской стреляет, — прохрипел Черкасов. Оказалось, что у него по лицу тоже течёт кровь — зацепило мимолётом.
Я активировал кубы ещё раз, но теперь солдаты врага уже не стояли рядом, поэтому урон оказался минимальным. Так, добил парочку уже подбитых.
Началась стрельба по окнам, а затем я услышал команды разойтись.
— РПГ, — сплюнув сказал Черкасов.
Кефир с удивлением посмотрел на меня:
— Ты и дальше будешь терпеть это? Как людишки портят богу жизнь и ремонт?
Я аж замер от этого вопроса. Внутри что-то щёлкнуло. Он попал в точку. Я только сделал ремонт и теперь начинать сначала⁈ Да вы в конец офигели!
В следующую секунду под ошалевшие взгляды Сухова, Подорожникова и Черкасова, я вскочил и распахнул дверь.
Воскобойников, увидев меня, ухмыльнулся, и перевёл ствол большой пушки, видимо той самой РПГ, на меня. Я видел, как он зажмурился, прикладывая глаз к окуляру, как дрогнул палец на спусковой крючке.
Как зашипела ракета внутри его оружия.
Я же поднял руку перед собой, активируя один из старых, проверенных, но доработанных артефактов.
Стоило ракете столкнуться со мной, как она, вместо того, чтобы взорваться, отрикошетила и полетела обратно. Да, задом наперёд, но инерция — великая штука.
Почти, как физика и магия вместе.
На руке сгорел защитный браслет, а ракета врезалась в побелевшего майора, окутала его огненным облаком, сжигая вместе с ним не только парочку солдат, но и кусок забора. Только после этого я услышал грохот взрыва.
После я перевёл взгляд на оставшихся в живых солдат, увидел их перекошенные в ужасе лица, нацеленные на меня стволы.
Вскинув руки, я направил в них лезвия ветра. Они сбивали прицел, слегка ранили тела, отвлекали от основного удара.
Моментально выхватил из карманов несколько шариков, напитал их Даром и бросил в разные стороны.
Фиолетовая вспышка осветила двор, заставив людей замереть. Аметистовый порошок с зачарованными на сон сферами — идеальный артефакт контроля в мире, где контроль запрещён.
«Неплохо», мелькнула в голове словно бы чужая мысль, но я поднял руки и начал стрелять, убивая людей одного за одним.
Мне понадобилось семь выстрелов. Семь точных попаданий из копьеметателя и Флеймигатора.
И вот передо мной лежат трупы семерых людей. Которых убил я. Своими руками.
И я не испытываю чувства вины за их прерванную, одноразовую жизнь.
Они предали не богов. Они предали самих себя и человечество. Они готовы были отдать своих же побратимов на съедение монстрам.
На Ферму для потусторонних существ.
Я не сомневался, что их сюда послал тот самый Яков Иосифович. Он подделал подпись Кирилла Привалова, направил солдат ко мне в дом. А когда не удалось уничтожить меня в очередной демонической атаке, приказал добить с использованием обычного свинца и немного взрывчатки.
В груди кипел гнев, руки сжимались в кулаки и я впервые чувствовал, как эта ярость выплёскивается серыми клинками из моих костяшек. Вместо огня, как у тех же Приваловых, у меня были ветренные ножи.
Это заставило меня немного собраться. Я потерял контроль над собой и своей силой.
Да, меня довели, но это не повод стоять и пугать забор и собственных Стражей.
Я заметил, как рядом появился Кефир, мерцая золотыми глазами.
— Все мертвы. Кто-то от огня, кто-то — от Дара.
Он демонстративно посмотрел на мои кулаки, и я окончательно убрал Дар.
— Они не только напали на мой дом, но и предали людей. Перешли на сторону демонов.
— Почему ты так решил? — спросил Кефир, и его вопрос заставил меня задуматься.
Действительно, почему? Воспоминания подсказали:
— Потому что я прочитал по губам. Он, — я не глядя показал на то место, где лежал труп бойца, говорившего по рации, — сказал: «Да, Яков Иосифович», а затем, когда переключил рацию: «Цель вернулась». Они ждали меня. Но не как объект для охраны, а как цель для уничтожения.
Кефир помолчал, а затем, махнув хвостом, двинулся к дому:
— Давай, юный бог, твоей пастве нужна помощь.
— А тебе, Кеф? Нужна?
Кефир замер, но не обернулся. Я видел, как напряглась спина, а уши замерли. Хвост застыл торчком, будто Сухов ударил его током.
А затем он сделал медленный шаг вперёд, мысленно сказав:
— Набери ещё немного силы, Шторм. Сначала разрыв, а потом мой долг. Иначе толку не будет, — его голос звучал глухо и очень грустно. Так говорят люди, которые уже не верят в победу или выздоровление.
Лис одним прыжком исчез в стене, а я увидел окровавленное крыльцо и бледного Подорожникова. Судя по его лицу, он влил уже много Дара, но всё ещё не смог стабилизировать Сухова.
Без слов я бросился к своим, слыша краем уха сирены. Кажется, соседи скоро начнут жаловаться Князьям с требованием меня переселить — слишком часто мы шумим.
То, что у меня во дворе трупы, я уверен, их беспокоит сильно меньше.
Сухов действительно был плох. Пуля пробила лёгкое, задело крупный кровеносный сосуд. Теперь кровь хлестала, пока Андрей пытался дышать. Хотя бы дышать.
Крошечные молнии слетали с его пальцев, попадали на Максима, но пацан продолжал лечить охранника, несмотря на боль.
Черкасов уже сбегал до кухни, принёс чистые полотенца, пытался остановить кровь, зажимая рану. Но ткань краснела, словно там был фонтан, а не грудная клетка.
За спинами маячил наш бессловесный повар, но сейчас он меньше всего мог что-либо сделать.
Когда я заскочил в здание, две пар глаз вперились в меня, пока третья, едва могла приоткрыть веки. Я видел в людях надежду и, — о,