— А вы получили расчёт?
— Ну да, — удивилась горничная. — Потому сегодня и не пришла. Вчера вечером посыльный принёс записку, в которой господин Лепёхин сообщал, что уезжает, и мои услуги больше не требуется. В конверте лежали деньги, оплата до конца месяца. Я до того обрадовалась, что решила даже рекомендательных писем не просить, чтобы больше уж сюда не возвращаться.
— Ясно, — пробормотал Щеглов. — У Лепёхина бывали гости?
— Госпожа Коробейникова. Но вам о ней, полагаю, уже сообщили.
— Сообщили. А кто-то помимо неё?
Горничная покачала головой.
— Я никого не видела, я ведь приходила по утрам. Но гость иной раз заглядывал. В столовой и кабинете было накурено, хотя сам господин Лепёхин не курит… не курил. И когда я убирала со стола, видела, что накрыто на две персоны.
— Вы сказали «гость»? — ухватился за слово Щеглов. — Полагаете, что это был один и тот же человек?
— Да. Думаю, что один и тот же.
— Почему вы так думаете?
— Окурки в пепельнице. Всегда одинаковые, от одних и тех же папирос.
— А что за папиросы, не вспомните?
— Помню, «Сенаторские». Этот господин как-то оставил на столе пустую коробку. Картинка была красивая, я и запомнила.
— Вы очень наблюдательны, — похвалил Щеглов, делая пометки в блокноте. — А ещё что-то об этом господине, приходившем в гости, можете рассказать?
— Он любит ямайский ром. Самый дорогой, в лавке Крашенинникова бутылка идёт по два рубля девяносто копеек. Господин Лепёхин крепких напитков не употреблял. А когда приходил этот господин, на столе всегда появлялся ром.
— Отлично! Милочка моя, вы просто кладезь ценной информации. И когда этот господин приходил в последний раз?
— Давно. Около месяца назад.
Щеглов вздохнул.
— Ясно. Что-то ещё об этом господине можете рассказать?
Горничная задумалась. И вдруг сказала:
— Он рисовал картинки.
— Картинки? — Щеглов подался вперёд. — Что за картинки?
— Ох, да всякие. Бывает, знаете, у некоторых людей привычка: во время разговора начинают что-то черкать на листе бумаги…
— Знаю, а как же. Бывают такие люди. А ну, идёмте со мной!
Мы вместе с горничной и Щегловым прошли в кабинет покойного Лепёхина. Там после обыска всё было перевёрнуто вверх дном.
— Ох… — пробормотала горничная, остановившись на пороге. — Когда я уходила, такого беспорядка не было, клянусь!
— Знаю, милочка, знаю, — успокоил её Щеглов. — Не обращайте внимания на беспорядок. Посмотрите, есть здесь где-то рисунки, о которых вы говорили?
Горничная принялась осматривать бумаги на столе. Не найдя нужного, покачала головой:
— Нет, увы. Господин Лепёхин эти листки никогда не хранил, выбрасывал.
— Жаль. А что было на рисунках, можете припомнить?
— Ох, да чего только не было! Цветы какие-то необыкновенные, ни на что не похожие. Фигурки животных — тоже небывалые. И до того хорошо нарисовано, будто живые картинки!
Щеглов приподнял бровь.
— Небывалые, говорите?
— Ну я не знаю, как объяснить… Будто из сказки, но не нашей. В наших сказках зайцы да волки, а этот господин такую страсть изображал, что иной раз и не поймёшь, с какого боку глядеть. И ещё… — Горничная замолчала.
— Да-да? — подбодрил Щеглов. — Вспоминайте, вспоминайте!
— Бывало, что просто несколько линий на листочке выведены, друг с другом пересекаются. Но уж до того красиво нарисованы, что залюбуешься! Как будто означает это что-то. Как будто тот господин знал, что линии только так и надо пересекать…
— Линии? — вдруг переспросил Захребетник.
Он метнулся к столу. Схватил листок промокательной бумаги, карандаш и изобразил несколько коротких, пересекающихся между собой штрихов. Показал рисунок горничной.
— Похоже?
— Да, — ахнула девушка.
— Иероглиф, — взглянув на рисунок, мрачно констатировал Щеглов.
Глава 22
Встреча
Горничную мы отпустили. Ничего нового к уже рассказанному она добавить не могла. Как ничего интересного не рассказала и содержанка Лепёхина, которую сыскные привезли вслед за горничной, она оказалась глупой, как пробка. О знакомствах Лепёхина госпожа Коробейникова не имела ни малейшего понятия, да и в целом род его занятий представляла себе довольно смутно.
«Масик трудится по коммерческой части». Это всё, что смогла сообщить о сожителе госпожа Коробейникова.
— Н-да, негусто, — подвёл итог Щеглов, когда закончил допрос. — Горничная куда информированней содержанки. Стало быть, исходить будем из её показаний.
— Да она же почти ничего не сказала, — удивился я.
— Ничего, Михаил, это и есть ничего. Ноль. А хоть какая-то информация уже больше, чем ноль. В нашем деле ни одна блоха не плоха. Какие выводы можешь сделать из того, что рассказала горничная?
В процессе общения Щеглов как-то незаметно перешёл на «ты». Я не возражал.
— Этот человек знаком с иероглифами. Он китаец?
— Почему же непременно китаец? — прищурился Щеглов. — Отчего не японец или кореец?
— Потому что Лепёхина мы разрабатываем по делу контрабандного нефрита. А нефрит поступает к нам в страну из Китая.
«А ещё иероглиф, который я нарисовал, китайский, — проворчал Захребетник, — а не японский или корейский. Но тут уж приходится верить горничной, что она видела иероглифы именно такого типа. Хотя перепутать могла запросто, для несведущего человека немудрено».
— Верно, — Щеглов кивнул. — Китаец — пожалуй, первая и самая очередная версия, которая должна прийти на ум. Но это неправильная версия.
— Почему? — удивился я.
— Папиросы. И ром.
Я продолжал смотреть непонимающе, и Щеглов принялся объяснять.
— Азиаты — не любители нашего табака, предпочитают свой. Наш для них нехорош, они с него кашляют. И крепкие напитки азиаты не пьют. Могут из вежливости выпить рюмку-другую, но для них и это много, с третьей уже под стол валятся. А господин, который приходил в гости к Лепёхину, выпивал определённо больше двух рюмок. Причем не из вежливости, а по собственному желанию, коль уж непьющий Лепёхин специально для него покупал дорогой ром. Следовательно, этот человек не азиат. Но, тем не менее, с китайской культурой хорошо знаком. Из чего я делаю вывод, что именно через этого человека — нашего соотечественника, не китайца, — идёт оборот