На третьем шаге что-то в ней ответило: беру. И музыка, которой не было, стала слышнее.
— Вы закончили? — спокойно спросил Артём от печи. Голос — негромкий, но он разрезал тёплый сироп как нож.
Инна отступила на вдох. Данилина ладонь задержалась на её запястье долю лишней секунды — ровно настолько, чтобы это стало обещанием, а не хватанием. Он отпустил первый.
— Я — нет, — сказал он честно, опуская глаза. — Но могу подождать.
Артём подошёл ближе. Взял Инну за руку чуть выше повязки — осторожно, чтобы не задеть. Его пальцы были тёплые и сильные, но он держал ровно настолько, чтобы не мешать ей дышать.
— Шаг, — сказал он. — Вдох. Не прогибайся. Здесь не про «понравиться». Здесь — про «быть».
Они сделали полшага. Пол, словно согласившись с кем-то своим, перестал скрипеть. Инна почувствовала, как её спина выпрямилась, плечи — раздвинулись, дыхание — ушло вглубь. Его ладонь на лопатке — не ведёт, держит. И от этого желание — не вспыхнуло, а разгорелось изнутри, спокойно и опасно.
— Вот так, — сказал он. — И не моргай слишком часто. Глаза — тоже дышат.
— Я вообще-то танцевала с Даней, — напомнила она, но мягко, без спора.
— Ты — танцуешь с собой, — Артём отпустил её, как ставят чашку на стол. — Мы тут только музыка.
Она стояла посреди кухни между ними двоими, свечи дышали по углам, дождь стучал по крыше, печь хранила тепло. И это было не про «выбрать». Это было про «не врать себе».
Я хочу вас обоих. Мысль встала в полный рост, спокойная, как человек, который наконец показывает паспорт. И тут же — рядом — другая, равная по силе: Я хочу себя — рядом с вами.
Она не сказала ни слова. И не надо было.
---
Ночью дождь легчал. В темноте прошёл «наш» — тяжёлый, мягкий, уверенный. На калитке исчезли старые следы и проступили свежие — не угроза, а подпись: свои. Инна стояла в дверях, прижимая ладони к тёплому косяку, и слушала, как мир усаживается удобнее на своём стуле.
— Пора спать, — сказал Артём. — Завтра будет утро.
— И завтрак, — добавил Данила. — Яичница, хлеб, кофе… ну ладно, чай.
— И работа, — кивнула Инна. — Я ревнивых на голодный желудок не принимаю.
— Это она про Ладу, — шепнул Данила.
— Это она про себя, — поправил Артём.
— Я — про дом, — закрыла тему Инна. — Доброй ночи, мальчики.
Они ушли — каждый своей тенью. Дом остался с ней — печь тихо гудела, на столе доживала свеча. Инна погасила её пальцами — две искорки на коже, как чьи-то взгляды. С болью не связано — с памятью.
Я хочу жить, как тесто: тёпло, честно, с терпением. И пусть липнет только то, что по мне скучает.
---
Утро нашлось в запахе мокрого дерева. Солнце ещё не решило, стоит ли ему показываться, но в окне уже было светло. Инна обмотала запястье чистой полоской льна, прислушалась к телу — ровно. Печь приняла новый день как старого друга.
Она поставила чайник, достала миску с тестом — подошло; вывалилось в ладони тяжелым, добрым комком. Внезапно захотелось сделать что-то «для памяти» — не для того, чтобы удивить, а чтобы осталось.
Она взяла яблоко, нарезала тонко, как листочки письма, смешала с корицей. «Пирог на доброго выбора», — назвала мысленно. Это не про «выбрать одного». Это про «не потерять себя».
За окном тихо кашлянули — раз, второй. Пароль. На крыльце стоял Артём, а за его плечом — Данила. Они оба пахли улицей: дождём, травой, чем-то звериным — не впрямую, намёком.
— Я сделаю кофе, — заявил Данила.
— У нас нет кофе, — напомнила Инна.
— Тогда я сделаю вид, что это кофе, — не растерялся он и достал из-под лавки банку с чёрным чаем. — Главное — верить.
— Главное — держать, — поправил Артём и посмотрел на неё так, что у неё тепло побежало вдоль позвоночника. — Дом — держать. И слово — тоже.
Она кивнула.
— Держу.
Слово легло как соль на кожу — не обидно, нужно. Соль, которая делает вкус ярче, не перебивая. Соль, которая остаётся после воды. Соль, которую помнишь губами.
Где-то в глубине лес тихо, как камертон, согласился. И Инна почувствовала — не дикой волной, а ясным знанием — сегодня они будут есть пирог. И разговаривать — не о дверях, не о дожде, не о чужих «бумагах». О том, что делает дом домом. О том, как держать, не сдавливая. О том, как хотеть — не разрушая.
О том, как не потерять себя, когда две сильные ладони тянутся к твоей — каждая по-своему правильная, каждая — твоя.
Глава 10.
Имя на пороге
Утро строилось не спеша: печь дышала тихо, как младенец, вода в бадье блестела новым серебром, и даже скрип ступени прозвучал не «ой», а «ну здравствуй». Инна плеснула на лицо ледяной воды и поймала в стекле окна собственный взгляд — янтарь стал чуть глубже, зрачки — тоньше. Делаем. Дышим. Не бегаем.
Она достала из миски подошедшее тесто — тёплое, тяжёлое — и бросила на стол. Ладони пошли сами, как будто это не руки, а две опытные птицы: хлоп — разровнять, щёлк — подогнуть край, шуршание муки, мягкий хлопок — и будущие лепёшки уже лежали, как солдаты на перекличке.
— Если тесто по тебе скучает — липнет, — сказала она в пространство и улыбнулась. — Не скучай слишком. Я вся здесь.
— Мы заметили, — отозвался от двери ровный голос Артёма. Он стоял в проходе так, что комната становилась на место. За его плечом, как положено тени при свете, возник Данила: улыбка в полгубы, рука на притолоке, будто мир — ему знакомый косяк.
— Кофе? — спросил Данила с надеждой.
— Чай, — ответила Инна. — И хлеб ещё не родился.
— Тогда я сделаю вид, что это кофе, — согласился он и ловко зажёг печную «свечку» — маленькую щепу для пламени, — словно ритуал.
Артём уже резал на доске зелень для щей — он делал это так, будто режет не листья, а лишние