— На подоконник. От дурных снов и пустых разговоров. А сны у вас теперь не дурные — я знаю.
Пасечник зашёл «медом обменяться на пирог» и обмолвился, будто невзначай: «Марфа печь новую поставила. Пироги — как у праздника. Мужики ходят кругами, как пчёлы у улья». Фрося посидела на новой качеле, вздохнула глубоко:
— Вот что скажу: где женщины смеются — там дом живёт. Где дом живёт — там мужики перестают дурить. Угу. — И ушла, как председатель по итогам заседания.
---
Ночью они втроём остались на лавке под яблоней. Яблоки молчали, не падая — будто слушали. Инна сидела посередине, ноги босые, спина выгнута в ленивом довольстве. Данила, растянувшись на доске, играл её пальцами — как музыкант, который запомнил мелодию на ощупь. Артём сидел ближе, чем обычно, и его колено касалось её бедра — просто касалось, подтверждая, что мир на месте.
— Скажи, — попросил Данила, — что-нибудь на завтра.
— Завтра — печь, — сказала Инна, — тесто «на улыбку», яблоки «на утро», колодец «на терпение». И — смех. — И, чуть подумав: — И вода у реки. Мыть волосы. На руках.
— Могу, — отозвался Артём. — Осторожно.
— Я — аккуратно, — пообещал Данила. — Почти.
Они смеялись столь же легко, как дышали. И в этом смехе не было ни грамма «а вдруг». Было — «так и будет».
---
Утро следующего дня — светлое, как спина рыбы. У реки — прохладно, камни гладкие, вода держит щиколотки. Инна наклонилась, опустила волосы — тяжелые, тёплые — в поток. Артём поливал из ковша, не заливая глаз; Данила возился с мылом, путаясь и намеренно влезая в пену до носа.
— Не мылься весь, — предупредила Инна. — Мы сюда полотенец столько не приносили.
— А я декоративный, — оправдался Данила и провёл пеной ей по шее. Она вздрогнула — не от холода. Артём ладонью сборно подцепил струю, повёл её по волосам вниз, к лопаткам — медленно, так что у Инны между лопаток лёг огонь тонкой линией. Она закрыла глаза и услышала — как вода говорит с их руками.
— Хорошо, — сказала она. — Не останавливаться.
Данила кончиками пальцев сдвинул пену с её виска — и поцеловал в это чистое место. Артём, не отнимая рук от воды, коснулся губами её плеча — там, где мокро и жарко сразу. Тело ответило честно, как всегда. Они, как и договорились, не спешили туда, где потом не хочется жить; они брали ровно столько, сколько помещалось в утро. Вода была их сообщницей — прикрывала, освежала, обещала «продолжим вечером».
---
К полудню она уже месила тесто «на улыбку», а деревня жила своей хорошей бесшумной работой. Алёна смеялась чаще; Катерина несла ведро, не пряча глаз; Марфа шла с полотенцем, пахла сахаром и ванилью; Лада прошла «рядом», и Кирилл, не догоняя и не обгоняя, шёл на полшага. Пасека гудела ровно, как правильно натянутая струна. Мурка не воровала — устала от моды — и щипала траву, как будто у неё свои важные дела.
Инна поймала себя на том, что больше не ищет, где её место. Она на месте. И её место — не точка на карте, а узел из тепла, в который вплетены два разных дыхания, печь, яблоня, смех, вода, мука, травы, голоса соседей и тихое «угу» леса за огородом.
Она посмотрела на ладони — там, где след от мёда уже исчез, кожа помнила. Провела пальцами по запястью — пульс спокойно стучал, как молоток по доброй доске. В окне отразились двое: один — как забор, второй — как тень, и оба — её. На калитке полосы были свежие, не кричащие — подпись, а не объявление.
— Дом, — сказала Инна вслух. — Мы справляемся.
Печь в ответ тихо шевельнула заслонкой, будто усмехнулась: давно уже. И день лёг дальше — по своей тропе, где юмор солью, эротика — мёдом, а хлеб — доказательство того, что любовь у них не только на коже — она у них на столе.
Глава 14.
Дом, который дышит втроём
Утро развернулось не спеша — как чистая простыня, снятая с верёвки. Дом дышал ровно; печь под щеколдой тихо урчала, будто обещала: накормлю. Вода в бадье поблёскивала, как серебро на чьих-то плечах. Инна умылась студёной ладонью, склонилась к окну — янтарь в глазах был тёплым, спокойным; зрачки — узкими и внимательными. Мы есть. И нам — хорошо.
Она высыпала на стол муку — белый снег в июле — и потянула к себе миску с подошедшим тестом. Ладони встали в свой, уже любимый ритм: охватить, вытянуть, сложить; дать тесту «подумать», снова — охватить. Тёплый ком дышал под пальцами, как детская грудь. Когда дверь шевельнулась, Инна не обернулась — улыбка сама легла на губы.
— Пахнет домом, — сказал Артём. От него пахло и улицей, и деревом, и тем особым терпением, которое держит крыши.
— Это я, — вполголоса возразил Данила, входя следом, — принёс главный ингредиент: красивые слова к завтраку.
Инна, не глядя, мазнула ему по скуле мукой. Он и не вытер — пусть так, белая запятая к его лукавой улыбке. Артём поставил воду, вынул из корзины вчерашний хлеб — хрустнул коркой, будто сказал: «ладно».
Завтрак сложился сам собой: щи «на бодрый день», хлеб, кусочки солёного огурца, чай, пахнущий мёдом и чабрецом. Данила под столом коротко коснулся её стопы — здесь? — и получил такой же ясный ответ — здесь. Артём, протянув нож, задержал взгляд на её запястье — там, где пульс; дотронулся к жилке большим пальцем на вдох, на выдох — отпустил, будто сказал: «ровно».
— Сегодня лавке — сестру, — заметил он. — Качелю под яблоней. И полку в сенях — повыше, чтоб не сбивали плечами.
— И Мурке отдельную степень наказания, — подхватил Данила. — Вчера она примеряла наволочку — вышла из неё как принцесса из замка. Едва уговорил.
— Мурке — яблоко, а не наказание, — отрезала Инна. — С голодной женщиной спорить нельзя. Даже если она — коза.
Они засмеялись втроём. Смех сел между тарелок, как ещё одно блюдо.
---
Яблоня обрадовалась качеле: верёвки протёрлись под