Сергей Бондаренко
Для того чтобы ошибка стала заговором, в ней должен быть умысел. То есть судья не просто судил плохо, а делал это сознательно. Что-то за всем этим обязательно стоит — ну, сами понимаете. Мне в этом видится нечто очень советское, для меня здесь есть прямой мостик к государственному террору, для которого очень важно, что ничто и никогда не происходит случайно. Ошибки, случайности, аварии — это всегда «вредительство».
Александр Горбачев
Наверное, здесь самое место для того, чтобы признаться в собственных недостатках — как минимум в одном, который, мне кажется, заслуживает осмысления. Нельзя не заметить, что наша история — и в фильме, и в книге — получилась почти тотально маскулинной. Среди действующих лиц — одна-единственная женщина (в сериале их было две). Среди героинь — тоже, к тому же ее сразу убивают.
И тут, конечно, можно сказать, что «Один за всех» — это еще и портрет российского мужчины в эпоху кризиса и распада (или, если честно, в любую эпоху). Он постоянно в напряжении, у него комплекс бога, он не показывает эмоций, не признаётся в слабостях, оставляет фрустрации непроработанными или топит их в алкоголе — ну и плюс все понятные стереотипы про то, что такое «настоящий мужик», которые и в современном футболе ой как распространены. Все это будет правдой, но не оправданием. Потому что — ну, конечно, были женщины, которые болели за «Спартак». И были женщины, которые были рядом со «Спартаком». И можно было поговорить с ними и узнать их точку зрения на эту историю. Мы этого не сделали, и ни одна причина не может быть признана полностью удовлетворительной.
Вообще, было бы интересно прочитать что-то вроде книжки «Женская история „Битлз“», недавно вышедшей по-русски, только про футбол. Хочется верить, что такие еще будут, и на материале «Спартака» в том числе.
Сергей Бондаренко
Я очень люблю этот скетч с Валерией Николаевной Бесковой, который у нас есть в первой главе: «Костя, я-то хоть жена Бескова. А ты кто?»
Если воспроизводить его полностью, он более сложный — Бесков говорит что-то вроде: «Мне бы хоть денек пожить, как ты живешь, Лерочка — 40 лет при коммунизме». То есть, да, конечно, жена определяет себя через мужа, но одновременно они оба осознают зыбкость его положения в этом мире. Со всех работ его гонят, ему повсюду приходится работать «Бесковым». И он как будто с некоторой завистью поглядывает на собственную жену, у которой дома «коммунизм» (в лучшем, утопическом смысле этого слова). А жена его между тем — актриса Московского театра имени Ермоловой. Но — и тут тоже нужно все договаривать до конца — в какой-то момент оставившая сцену ради «дома и семьи».
Но в целом я согласен с тем, что, к сожалению, очень важная часть этой истории остается за границей повествования. Про жену Виктора Онопко мы знаем только, что она уговорила его поехать в Москву, а затем «несколько месяцев спала с ним валетом на базе в Тарасовке». Что она делала в оставшееся время? Женщины-болельщицы также за кадром. Я хотел бы знать и понимать гораздо больше. И я точно понимаю, что пока этого не понимаю.
Иван Калашников
При этом многие из наших героев довольно неплохо отрефлексировали, что происходило с ними 20–30 лет назад. Они помнят свои эмоции в моменте, готовы их обсуждать и даже заново пережить, готовы понять что-то о Романцеве, прочитав его автобиографию, — потому что не могли сделать этого, пока воспринимали его исключительно как тренера. Но в то же время ничего не говорят о роли женщин в этой мужской футбольной вселенной, хотя, безусловно, советовались с ними, подчинялись им, играли для них — короче, принимали решения, которые точно важны для этой большой спартаковской истории. Вот Юран — едва ли не единственный, кто прямо говорит, что в начале 1996 года уезжал в «Миллуолл» из «Спартака» в первую очередь из-за любви, а не из-за недоплаченных премиальных или неподнятой зарплаты, — и то делает это как-то стесняясь. Мне кажется, что таких непроговоренных моментов должно быть много.
Александр Горбачев
Наверное, некоторые читатели будут шокированы, прочитав об этом в послесловии, но в романцевские времена в чемпионате России я однозначно болел против «Спартака». Мне хотелось, чтобы эта гегемония прекратилась, и я радовался, когда «Спартак» кто-нибудь щелкал по носу. В золотом матче 1996 года я однозначно болел за «Аланию».
И вот я стал думать: а почему, вообще говоря? Конечно, есть понятное объяснение, что когда «Спартак» все время выигрывал — это попросту было скучно, а когда появляется андердог — это повеселее. Но для меня сегодняшнего этого объяснения недостаточно. Я поразмыслил и сформулировал такую гипотезу. Я был мальчиком, который очень интересовался политикой и очень болел за либеральный проект новой России. И возможно, мое неприятие «Спартака» было связано именно с тем, что он опознавался как наследие старого режима. Ну то есть как это так — настали другие времена, а команда, которая в советское время выигрывала, теперь опять выигрывает. Думаю, что как-то подспудно я этому сопротивлялся, воспринимал «Спартак» как такого красного директора в спорте.
Сергей Бондаренко
Тут есть две версии. Одни говорят, что «Спартак» первой половины девяностых был абсолютным гегемоном, выбравшись из позднесоветских руин и собрав у себя лучших игроков — грубо говоря, приватизировав игроков, повторив то, что происходило в стране с собственностью. А другой нарратив — в том, что эти игроки вовсе не были лучшими, пока не попали к Романцеву, что «Спартак» — это self-made феномен, то есть тоже характерное проявление капитализма, но со светлой, скажем так, стороны. Какая из этих версий вам ближе?
Александр Горбачев
На самом старте проекта, когда о нем только было публично объявлено, спортивный историк и журналист Станислав Гридасов написал в своем телеграм-канале: надеюсь, команда создателей расследует, как «Спартак» в сговоре с правительством в начале девяностых привлек всех лучших игроков из бывшего СССР, снабдив их российскими паспортами, чтобы они играли за сборную. Ну что — команде создателей такого расследовать не удалось, хотя мы об этом спрашивали. Конечно, сложно убедительно доказать, что чего-то не было. Может, и было. Но мне в итоге ближе все-таки версия о том, что, ну, в 1992 году играть в