— Итак, задание номер один: попробуй найти кузнечика. — Я тычу в первый попавшийся снимок, где помимо меня, есть и другие младенцы. По рассказам мамы одновременно с ней забеременели сразу три соседки по дому, и они практически каждый день вместе гуляли на детской площадке и много фотографировались.
— Вот, — Палец Данила безошибочно находит меня. — Это было нетрудно.
— Правильно, — растерянно роняю я. — Но как ты узнал? Мне здесь от силы месяца три, и такие щеки как у разъевшегося хомячка.
— Узнал по твоей матери. Вы с ней очень похожи.
— Ей бы вряд ли понравилось такое сравнение, — натянуто рассмеявшись, я ерзаю на диване. — Она считала меня жутко некрасивой.
— Скорее, это себя она считала такой, — с нажимом произносит Данил. — Ты здесь точно не причем.
— Спасибо большое. — Я непроизвольно смотрю на ладонь, борясь с желанием сжать ее в знак признательности. — Мне очень не хватало твоих психологических умозаключений.
— Да, я типичный сапожник без сапог, — Данил с усмешкой перелистывает страницу. — А это, судя по всему, детский сад. Так, а что с твоей челкой?
— Это Тея возомнила себя стилистом и отрубила мне ее под корень. Терпеть не могу эту фотографию, — признаюсь я, поморщившись. — Я была самой высокой в группе и с прической как у панка. Надо мной смеялись все без исключения.
— Ты прошла настоящий путь из гадкого утенка в лебедя. А это кто рядом?
— Моя подруга Даша, — машинально отвечаю я, полностью переключившись на то, как рука Данила упирается в диван прямо у меня за спиной. Едва ли это намек на объятия, но кожа все равно покрывается мурашками. Можно легко додумать, что в следующую секунду он сожмет мою талию и навалится сверху.
— Я так понимаю, вы больше не дружите, — голос Данила заглушается усиливающимся гулом крови.
— Давно нет. Однажды Даша без спроса забрала домой мою куклу, мама назвала ее воровкой и запретила нам общаться.
— У твоей мамы были суровые требования к пятилетним детям.
— Так и есть, — смех булькает у меня в горле. — Забавно, что позже ее арестовывала полиция за кражи в продуктовых магазинах. Но не будем о грустном. Теперь будет школа…
Я подцепляю страницу пальцем, и ненароком задеваю Данила локтем. То, что он моментально напрягается, я скорее улавливаю, чем ощущаю физически.
— Ну что? Видишь меня?
— Вижу ноги, а потом все остальное, — шутливо комментирует он.
— Из-за этих ног одноклассники прозвали меня циркулем, — со вздохом сетую я. — Короткое туловище, маленькая голова и две тонкие ниточки.
— Лохи, — с хриплым смешком произносит Данил, поднося альбом к глазам. — Я бы послушал их сейчас.
— Я, кстати, видела одного из них недавно в такси, — добавляю я, по обыкновению зардевшись от комплимента. — Витька меня не узнал или просто сделал вид.
— Думаю, сделал вид. Ты и подростком была красивой.
— Услышать бы мне тогда твои слова. Возможно, многое бы в жизни сложилось иначе.
— А тебе оно надо? — Данил отрывает взгляд от снимка и смотрит мне в глаза. — Сейчас ты движешься вперед семимильными шагами. Значит, все происходит правильно.
Телесная взбудораженность от нашей близости перебивается приливом нежности к нему. Какой же он… Чуткий, умный, щедрый внимание и поддержку. Жаль, что лишь сейчас могу оценить это в полной мере. И очень надеюсь, что смогу все исправить.
— А это мы с Теей в аквапарке. — Я нежно поглаживаю фотографию на последней странице альбома — одну из моих самых любимых. — Мне тут пятнадцать. Соседка подарила деньги мне на день рождения. Их как раз хватило на два входных билета. Видишь, как широко улыбаемся? Это потому что мы на двоих выпили бутылку пива.
— Вижу только, что содержимое твоего купальника тянет на восемнадцать плюс, — с улыбкой замечает Данил, за что получает от меня шутливый тычок в бок. — Еще фотографии будут? Я, кажется, вошел во вкус.
— Все, на сегодня хватит. — нараспев парирую я и, выдрав у него из рук фотоальбом, поднимаюсь с дивана.
Вышло немного грубовато, но это потому что я сильно волнуюсь. А волнуюсь потому, что только что бесповоротно решила, чем закончится этот вечер.
65
Не забыв встать на цыпочки, чтобы вернуть альбом на полку, я медленно поворачиваюсь. Можно предложить Данилу вернуться на кухню и выпить остывший чай, но я интуитивно чувствую, что это рассеет правильность момента. На коже еще горит прикосновение его бедра, а запястье покалывает от тепла дыхания, и главное — я уверена, что Данил ощущает то же.
— Значит, понравились мои детские фотографии? — Я снова беру его в фокус. Данил, уперевшись локтями в колени, напряженно смотрит на меня исподлобья. — Выходит, не зря поднялся.
Каждый шаг к нему ощущается так, словно я вальсирую на раскаленных углях. Наступи сильнее, двинься чуть резче — сожжешь ступни.
По мере моего приближения Данил напрягается — это видно по натяжению толстовки на его плечах и заострившимся скулам.
Я подхожу вплотную, так что колени почти касаются его.
— Может быть, ты еще что-то хочешь? — предполагалось, что вопрос прозвучит шутливо, а не глухо и интимно.
Данил медленно поднимает глаза. Они пугающе черные. От ярко-зеленой радужки остался лишь узкий ободок.
Мы молча смотрим друг на друга, а через несколько мгновений его ладони ложатся на мои бедра и делают короткий толчок вперед.
Это простое движение оказывает на меня сокрушительное воздействие. Жар, скопившийся под пупком, взмывает вверх, приливая к лицу, дыхание перехватывает.
Я опускаю ладони ему на плечи, вдавливаю ногти в окаменевшие мышцы. Происходящее и то, что уже наверняка произойдет, приводит меня в состояние немой эйфории. Я часто представляла нашу близость, но в настоящем все ощущается гораздо чувственнее и острее.
Я наклоняюсь, чтобы вдохнуть больше его запаха, и дать Данилу больше возможностей для маневра. Наши дыхания встречаются — мое поверхностное и прерывистое, его учащенное и тяжелое.
Я глажу его скулу большим пальцем — непродуманное интуитивное движение. Губы Данила распахиваются в беззвучном вздохе, руки, неподвижно лежащие на моих бедрах, взрываются движением.
Одна впивается в мои волосы, притягивая мое лицо к его, другая рвет за талию, втаскивая меня к нему на колени. Наш поцелуй не имеет ничего общего с деликатным прощанием у двери моего подъезда. Он яростный, безбашенный, фанатичный.
Язык Данила вторгается в мой рот грубо и требовательно, и я с готовностью отдаюсь этому вторжению, отвечая с тем же напором, который не могу контролировать. Подаюсь промежностью к затвердевшему паху, тяну зубами его нижнюю губу. Данил задушенно стонет мне в рот. Этот звук, низкий, животный, заставляет и живот, налитый возбуждением, сильнее поджиматься.
Наши руки мечутся друг по другу, сталкиваются в порыве единого голода. Его — нащупывают пуговицы на спине моего платья, и через секунду те горохом скачут по полу.
Ткань лифа обручем оседает на талии, и ее моментально сменяют ладони Данила. Горячие, чуть шершавые, они накрывают мою грудь, сжимая до сладостной боли. Я выгибаюсь дугой, открывая себя для большего, и это моментально происходит: касания сменяются влажным давлением языка. Волна горячего наслаждения простреливает тело от сосков к промежности и оседает внутри влажной пульсацией.
Я стягиваю с него толстовку вместе с футболкой. Торс Данила обнажается — рельефный, гладкий, с венами, натянутых на бицепсах. Я, словно заведенная, целую его кадык, родинку на шее, ключицу, ощущая, как мышцы судорожно дергаются под моими губами. Мне мало, все равно мало. Рука машинально соскальзывает вниз, дергает тугую пуговицу на джинсах.
Стоит ей поддаться, Данил рывком переворачивает меня на спину. Слышится торопливый звук открываемой молнии, шорох ткани.
Его пышущее жаром тело наваливается на меня всей своей тяжестью. Я успеваю обвить руками его шею, пока колено Данила нетерпеливо расталкивает мои ноги. Потерявшим контроль я видела его лишь однажды, в ту самую памятную ночь в его квартире. Но даже тогда он даже близко не был таким. Несдержанным, не подчиненным приличиям.