Я уверен, что сейчас, когда российский спорт снова закрылся, можно ждать того же самого. И если кто-то поедет на Олимпиаду, тоже будут разговоры, что им чего-то не дали, кого-то плохо покормили в столовой, где-то не вовремя секундомер включили. А если бы завтра российские клубы вернули в еврокубки и там «Зенит» проиграл условному «Антверпену», это бы тоже объяснили заговором. Потому что «Зенит» не может проигрывать, он существует в системе, где он лучший, и точка.
Александр Горбачев
Кстати, тут любопытно подметить специфику, так сказать, субъектной структуры. Во всех этих разговорах и заявлениях «Спартак» не существует как часть европейского футбола. Всегда есть это разделение на «мы» и «они», хотя вообще-то советские клубы играли в еврокубках почти с момента их появления, то есть в этом смысле с распадом СССР ничего особо и не изменилось. А все равно — мы туда в гости ходим, мы чужаки.
Сергей Бондаренко
Для того чтобы ошибка стала заговором, в ней должен быть умысел. То есть судья не просто судил плохо, а делал это сознательно. Что-то за всем этим обязательно стоит — ну, сами понимаете. Мне в этом видится нечто очень советское, для меня здесь есть прямой мостик к государственному террору, для которого очень важно, что ничто и никогда не происходит случайно. Ошибки, случайности, аварии — это всегда «вредительство».
Александр Горбачев
Наверное, здесь самое место для того, чтобы признаться в собственных недостатках — как минимум в одном, который, мне кажется, заслуживает осмысления. Нельзя не заметить, что наша история — и в фильме, и в книге — получилась почти тотально маскулинной. Среди действующих лиц — одна-единственная женщина (в сериале их было две). Среди героинь — тоже, к тому же ее сразу убивают.
И тут, конечно, можно сказать, что «Один за всех» — это еще и портрет российского мужчины в эпоху кризиса и распада (или, если честно, в любую эпоху). Он постоянно в напряжении, у него комплекс бога, он не показывает эмоций, не признаётся в слабостях, оставляет фрустрации непроработанными или топит их в алкоголе — ну и плюс все понятные стереотипы про то, что такое «настоящий мужик», которые и в современном футболе ой как распространены. Все это будет правдой, но не оправданием. Потому что — ну, конечно, были женщины, которые болели за «Спартак». И были женщины, которые были рядом со «Спартаком». И можно было поговорить с ними и узнать их точку зрения на эту историю. Мы этого не сделали, и ни одна причина не может быть признана полностью удовлетворительной.
Вообще, было бы интересно прочитать что-то вроде книжки «Женская история „Битлз“», недавно вышедшей по-русски, только про футбол. Хочется верить, что такие еще будут, и на материале «Спартака» в том числе.
Сергей Бондаренко
Я очень люблю этот скетч с Валерией Николаевной Бесковой, который у нас есть в первой главе: «Костя, я-то хоть жена Бескова. А ты кто?»
Если воспроизводить его полностью, он более сложный — Бесков говорит что-то вроде: «Мне бы хоть денек пожить, как ты живешь, Лерочка — 40 лет при коммунизме». То есть, да, конечно, жена определяет себя через мужа, но одновременно они оба осознают зыбкость его положения в этом мире. Со всех работ его гонят, ему повсюду приходится работать «Бесковым». И он как будто с некоторой завистью поглядывает на собственную жену, у которой дома «коммунизм» (в лучшем, утопическом смысле этого слова). А жена его между тем — актриса Московского театра имени Ермоловой. Но — и тут тоже нужно все договаривать до конца — в какой-то момент оставившая сцену ради «дома и семьи».
Но в целом я согласен с тем, что, к сожалению, очень важная часть этой истории остается за границей повествования. Про жену Виктора Онопко мы знаем только, что она уговорила его поехать в Москву, а затем «несколько месяцев спала с ним валетом на базе в Тарасовке». Что она делала в оставшееся время? Женщины-болельщицы также за кадром. Я хотел бы знать и понимать гораздо больше. И я точно понимаю, что пока этого не понимаю.
Иван Калашников
При этом многие из наших героев довольно неплохо отрефлексировали, что происходило с ними 20–30 лет назад. Они помнят свои эмоции в моменте, готовы их обсуждать и даже заново пережить, готовы понять что-то о Романцеве, прочитав его автобиографию, — потому что не могли сделать этого, пока воспринимали его исключительно как тренера. Но в то же время ничего не говорят о роли женщин в этой мужской футбольной вселенной, хотя, безусловно, советовались с ними, подчинялись им, играли для них — короче, принимали решения, которые точно важны для этой большой спартаковской истории. Вот Юран — едва ли не единственный, кто прямо говорит, что в начале 1996 года уезжал в «Миллуолл» из «Спартака» в первую очередь из-за любви, а не из-за недоплаченных премиальных или неподнятой зарплаты, — и то делает это как-то стесняясь. Мне кажется, что таких непроговоренных моментов должно быть много.
Александр Горбачев
Наверное, некоторые читатели будут шокированы, прочитав об этом в послесловии, но в романцевские времена в чемпионате России я однозначно болел против «Спартака». Мне хотелось, чтобы эта гегемония прекратилась, и я радовался, когда «Спартак» кто-нибудь щелкал по носу. В золотом матче 1996 года я однозначно болел за «Аланию».
И вот я стал думать: а почему, вообще говоря? Конечно, есть понятное объяснение, что когда «Спартак» все время выигрывал — это попросту было скучно, а когда появляется андердог — это повеселее. Но для меня сегодняшнего этого объяснения недостаточно. Я поразмыслил и сформулировал такую гипотезу. Я был мальчиком, который очень интересовался политикой и очень болел за либеральный проект новой России. И возможно, мое неприятие «Спартака» было связано именно с тем, что он опознавался как наследие старого режима. Ну то есть как это так — настали другие времена, а команда, которая в советское время выигрывала, теперь опять выигрывает. Думаю, что как-то подспудно я этому сопротивлялся, воспринимал «Спартак» как такого красного директора в спорте.
Сергей Бондаренко
Тут есть две версии. Одни говорят, что «Спартак» первой половины девяностых был абсолютным гегемоном, выбравшись из позднесоветских руин и собрав у себя лучших игроков — грубо говоря, приватизировав игроков, повторив то, что происходило в стране с собственностью. А другой нарратив — в том, что эти игроки вовсе не были лучшими, пока не попали к Романцеву, что «Спартак» — это self-made феномен, то есть тоже характерное проявление капитализма, но со светлой, скажем так, стороны. Какая из этих версий вам ближе?
Александр Горбачев
На самом старте проекта, когда о нем только было публично объявлено, спортивный историк и журналист Станислав Гридасов написал в своем телеграм-канале: надеюсь, команда создателей расследует, как «Спартак» в сговоре с правительством в начале девяностых привлек всех лучших игроков из бывшего СССР, снабдив их российскими паспортами, чтобы они играли за сборную. Ну что — команде создателей такого расследовать не удалось, хотя мы об этом спрашивали. Конечно, сложно убедительно доказать, что чего-то не было. Может, и было. Но мне в итоге ближе все-таки версия о том, что, ну, в 1992 году играть в футбол в Москве было попросту более привлекательной перспективой, чем играть в футбол в Ташкенте или Донецке. Я думаю, если бы у «Спартака» был такой серьезный совместный проект с властью, команде все-таки чуть пораньше помогли бы построить стадион.
Иван Калашников
Смешно, что, когда «Спартак» начал разваливаться, к Романцеву была претензия, построенная ровно на этой версии: ты же раньше умел превращать не пойми кого в великих игроков, почему ты не превратишь в хорошего игрока Мукунку? Но вообще, я думаю, это был абсолютно нормальный спортивный процесс борьбы за ресурсы — такой же борьбы, которую ведет «Бавария» в Бундеслиге или «Манчестер Сити» в Англии. Другой вопрос, что в девяностых «Спартак» выигрывал в этой борьбе во многом за счет бренда, а вот когда другие клубы подтянулись по части административных и футбольных навыков, этой конкуренции не выдержал. То есть для меня куда более нормальным кажется доминирование «Спартака», чем то, что потом он все это растерял. Оказалось, что «Спартак» Романцева был конкурентоспособным только в условиях, когда не было реальной свободной конкуренции.