— Я не вижу поблизости зараженных. К тому же, они не любят воду.
— Не любят?
Она качает головой:
— Боятся ее, или шум их путает. Точно не знаю, но в больнице мы используем пожарные шланги, чтобы оттеснить их.
Я потираю подбородок, обдумывая эту информацию. Она может быть очень полезной. Но сейчас я беру Ру за руку и веду к берегу. В золотом свете заката мы заходим в реку. В самом глубоком месте я стою по бедра, она — по пояс. Прохладная вода обтекает нас, и она всё еще сжимает мои пальцы.
Я обнимаю ее, собираясь произнести положенные слова, но они исчезают, а во рту пересыхает. Поддерживая ее за затылок, я смотрю в ее прекрасное лицо. Не грешно обнимать женщину, любить её и целовать — если она моя жена. Я могу желать её, но только для определенных целей и при определенных обстоятельствах. Мне не положено прижимать Ру Адэр плотнее к груди и склоняться к ней, спрашивая взглядом, можно ли её поцеловать. Даже если от того, как она смотрит на меня сейчас, моё сердце заходится в груди.
Таковы правила. Но я никогда не любил правила, и сейчас, когда мир вокруг рушится, кажется, что правила значат всё меньше с каждой секундой и каждой каплей, пробегающей мимо воды.
Глядя на Ру, я всегда чувствовал легкий укол сожаления. Как бы сильно я ни хотел ее, я знал: ей безразлична мысль о том, чтобы быть женой проповедника. Несомненно, ее судьба — какой-нибудь яркий, блестящий юноша. Возможно, она не захочет быть со мной всегда и навечно, но по ее мягким глазам и теплу ладоней на моей груди я чувствую, что сейчас она впервые видит во мне мужчину. И я жажду этого взгляда. Мы могли бы получить крупицу любви прямо здесь и сейчас, если бы я поцеловал ее.
Похоть — грех, потому что она нарушает естественный порядок вещей. Считается, что аппетит к женщине означает победу плоти над разумом и душой, поэтому желания плоти должны отбрасываться как нечто низшее. Несущественное. Греховное. Но глядя на Ру, я чувствую, что становлюсь ближе к Богу. Ближе к любви. Ближе к тому, как всё должно быть. Так как же поцелуй может быть грехом?
Указательным пальцем она проводит по моей щеке и шепчет:
— Вы должны что-то сказать, отец.
Слова возвращаются и срываются с моих губ:
— Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Ру крепче обнимает меня, будто не хочет отпускать.
— Сделаете это со мной?
В обычных обстоятельствах? Нет, конечно. Но сейчас всё иначе, и я думаю не об Оскверненных. Всё иначе, потому что это Ру. Я глубоко вдыхаю. Глядя ей прямо в глаза, я погружаю нас обоих под воду.
Вода приглушает все звуки и краски. С закрытыми глазами я могу только чувствовать, и я прижимаю Ру крепче. Она обхватывает меня руками, пока вокруг нас поднимаются пузырьки воздуха. В этой прохладе кажется, будто мы в раю, и мне не хочется уходить, но мгновение спустя мы выныриваем на поверхность, и вода стекает с наших тел.
Она крепко держится за меня, обхватив руками мою шею, и я тоже не могу заставить себя отпустить её.
— Что теперь? — шепчет она, прижимаясь щекой к моей щеке.
Убегай со мной. Я хочу прошептать эти слова ей на ухо, а затем поцеловать её в тонкую шею. Мы могли бы сесть в машину и ехать всю ночь, прочь отсюда. Только вот бежать теперь некуда, если верить новостям.
Я отстраняюсь, беру её лицо в ладони и убираю мокрые волосы со лба.
— Ты должна вернуться туда, где безопасно.
Её лицо искажается от боли.
— Пойдем со мной в больницу. Ты станешь утешением для пациентов и… для всех.
А для неё? Интересно, имела ли она в виду себя. Я смотрю на церковь, потом снова на неё. Меньше всего на свете я хочу прощаться, но больницы — это не для меня. Я слишком люблю эти леса. Моим братьям это тоже нужно, и, кстати, мне нужно их найти.
— Я должен быть здесь на случай, если люди придут искать убежища. И мои братья придут сюда за мной.
— С Блейзом всё хорошо? И с Дексером? — спрашивает она.
— Уверен, они в порядке. Но я не могу уйти без них.
У нас с братьями было трудное детство, и как бы мы ни спорили, мы научились полагаться друг на друга. Хотя в случае с Блейзом эта надежда всегда сдобрена горечью и обидой.
Я хочу попросить Ру остаться. Хочу держать её при себе. Но мне нечего ей предложить, а в больнице есть люди, которые смогут её защитить. Я помогаю ей выйти из воды и провожаю к машине.
— Я провожу тебя, — предлагаю я.
Она кладет руку мне на грудь и качает головой:
— Не надо. Я буду днями мучиться, гадая, добрался ли ты обратно. А узнать я не смогу.
— А как же я? Я ведь буду волноваться за тебя.
Она криво улыбается и качает плечом:
— Сама виновата, что приехала сегодня. Глупая, надо было креститься еще годы назад.
А я очень рад, что она этого не сделала. Я беру её за руки и целую в лоб:
— Да хранит тебя Господь.
Отпускать её так тяжело. Её пальцы выскальзывают из моих, она садится в машину и исчезает. Я не знаю, увижу ли я Ру Адэр снова, но я буду вспоминать о ней каждый раз, глядя на реку. И я знаю, что буду жалеть о том, что отпустил её.
Настоящее время
Это она.
Ру Адэр. Последний человек, которого я видел перед тем, как мир рухнул. Последний человек, чья судьба значила для меня столько же, сколько судьба братьев. Я не видел её с того дня, как крестил в реке, но я думал о ней. Черт возьми, я постоянно о ней думал.
Я изучаю её, сидя верхом на коне: выцветшая медицинская форма, длинная коса, из которой выбились десятки золотистых прядок. Ни рюкзака, ни еды, ни воды. Она вцепилась в металлическую трубу так, будто от этого зависит её жизнь — и я уверен, что здесь, в пустошах, так оно и есть. Форма и бледная кожа говорят о том, что всё это время она укрывалась в больнице, но за собой не следила. Она всегда была стройной, но теперь стала совсем костлявой, а под глазами залегли темные тени — от переутомления, истощения, ужаса или всего сразу.
Я собираюсь спросить, какого черта она делает здесь без припасов и нормального оружия, но она опережает меня:
— Ты ведь ищешь Дексера?
Мои глаза расширяются:
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я видела его. Я была с ним.
Сердце замирает, пока я слушаю рассказ о том, как полуживой Дексер добрался до Башни, и как она и её люди выходили его.
— Он здоров? Не укушен, не ранен? — быстро спрашиваю я.
— Ему понадобилось три дня покоя и хорошая еда. Он был полон сил, когда я помогла ему бежать, хотя оружия у него не было.
Я хмурюсь, глядя на неё сверху вниз с Голиафа, который переступает задними ногами.
— Бежать?
Ру медлит, тяжело сглатывая, её глаза наполняются болью.
— Мама… — начинает она и замолкает.
Но у нас нет времени выслушивать её объяснения, потому что наши голоса привлекли ненужное внимание. Группа шаркающих, клацающих зубами Оскверненных сворачивает за угол и направляется к нам. Но вместо страха я чувствую совсем другое. Триумф. Удовольствие.
Ру не вернется в больницу. Ру пойдет со мной. Я наконец сделаю то, чего так жаждал: потянусь к Ру Адэр и заберу её себе. Обниму. Сберегу.
Я протягиваю ей руку.
— Идем, мы вернемся в лагерь. Тебе нельзя оставаться на открытом месте.
Она должна увидеть, что я могу ей предложить.
Ру колеблется, переводя взгляд с моей ладони на лицо.
— Тебе нужно кое-что знать о Башне…
— Не сейчас. Мы должны уйти от этих тварей.
Поколебавшись и бросив нервный взгляд на приближающуюся орду, она подает мне руку, и я затягиваю её на коня впереди себя.
— Но! — восклицаю я, и Голиаф срывается в галоп. Мы несемся по улице. Одной рукой я держу поводья, другой обхватываю Ру за талию, прижимая к себе. Одна её рука накрывает мою, другая вцепилась в моё бедро, чтобы удержаться. Её губы приоткрыты, глаза расширены. Готов поспорить на свой дробовик, что она впервые на лошади.
— Я держу тебя, милая, — шепчу я ей на ухо, крепче сжимая объятия. От Ру пахнет сладостью и цветами — точно так же, как в ту ночь в начале конца света.