— За то, что мы сделали? За то, что спасли ему жизнь и вернули силы? Мы что, монстры после этого?
Я прикусываю щеку изнутри. Мама под жутким давлением, и я забыла, как болезненно она реагирует на любую критику порядков Башни.
— Нет, мам, конечно нет.
Она подходит к окну и отдергивает штору.
— Посмотри туда, Ру. Что ты видишь?
Внизу — забор с колючей проволокой, который охраняет дюжина вооруженных людей. Дальше — дорога с брошенными машинами и пепелища домов. А дальше… ничего хорошего. Леса и пустоши, кишащие ордами Оскверненных. Выжившие, висящие на волоске. Рыщущие Мутагенты. Так мне говорят, во всяком случае. Я не покидала Башню с самого начала вспышки.
— Оскверненные леса, — отвечаю я.
— И кто бы помог ему там? — жестко спрашивает мама.
— Может, у него есть лагерь. Может, другие выжившие…
— Нет. — она задергивает штору. — Нет никаких лагерей. Нет никаких счастливых городков за горизонтом. Есть только одиночки и военачальники. Он из таких, я вижу. Неуправляемый маньяк. Тебе стоило оставить его там подыхать. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он слишком дикий, чтобы его приручить.
Обычно я не спорю с матерью, она всё равно не слушает, но слышать такое о Дексере — это уже слишком.
— Мама, он человек, а не дикий зверь. Если он хочет уйти, мы обязаны его отпустить.
Мама возвращается к бумагам.
— Жаль, что он такой упрямый. Нам бы пригодились такие сильные мужчины для охраны забора. На нас могут напасть мародеры — грабить, жечь и убивать. Очень жаль.
От того, как она говорит о Дексере в прошедшем времени, у меня мурашки бегут по коже.
— Что ты собираешься с ним сделать, мам?
Она вздыхает и трет лицо.
— Я еще не решила. Не понимаю, почему люди не хотят здесь оставаться. Ты знала, что Джозайя тоже хочет уйти?
Я не знала, но не удивлена. Джозайя прибыл перед Дексером, и он всё время изводил себя мыслями о том, живы ли его жена и ребенок.
— Мне жаль, но это его решение. Башня не должна удерживать людей против воли. Тебе стоит отпустить Джозайю и Дексера вместе. Так у них будет больше шансов выжить.
В глазах мамы вспыхивает ярость.
— Чтобы Дексер привел сюда своих дружков-мародеров и напал на нас?
— Он не мародер! Он просто выживший, который так хочет на волю, что калечит себя!
Она поворачивается ко мне, ее взгляд ледяной.
— Ру, у меня десятки подопечных. Видимо, у тебя слишком много свободного времени, раз ты стоишь тут и печешься об одном пациенте. Раз смена в больнице окончена — иди на снайперское дежурство, а после вернись в лазарет и скатай четыре дюжины бинтов.
Чувствуя себя никчемной и понимая, что подвела Дексера, я ухожу.
Через десять минут я сижу с винтовкой на коленях, глядя на Оскверненные леса. Должен быть другой способ достучаться до мамы. Она всегда воспринимает нежелание людей оставаться как личное оскорбление всему, что она построила за эти пятнадцать месяцев. Нам всем вдалбливали, что Башня — единственное убежище, но я всегда надеялась, что есть и другие. Другие люди, которые сплотились, чтобы защищать друг друга.
Мне нужно верить в это, иначе мир кажется невыносимо одиноким. Может, однажды мы свяжемся с другой группой, будем торговать, помогать, делиться историями. Это моя мечта.
Мое снайперское дежурство закончилось; я так глубоко ушла в свои мысли, что не сделала ни единого выстрела. От усталости и тоски мне не хотелось ничего, кроме как забиться в свою комнату в общежитии и накрыться одеялом с головой, но из-за спора с мамой мне еще предстояло катать бинты. Я вернулась в лазарет и принялась кромсать старые простыни на полоски. Четыре дюжины бинтов — это целая вечность; пока я сжимала и разжимала тяжелые ножницы, продираясь сквозь хлопок, рука начала ныть.
Если отступить на шаг и посмотреть налево, можно было увидеть Дексера. Он лежал на кровати, все еще в наручниках, а его запястья облепили повязки, пропитанные засохшей кровью. Сейчас он затих, но надолго ли? Скоро он очнется и снова примется кричать и биться. Либо он покалечит себя окончательно, либо вернутся санитары и снова вколют ему седативное, заставив его ненавидеть нас еще сильнее.
С каждой минутой работы я злилась всё больше. На маму и на ее правила, которые только теперь показались мне неоправданно жестокими. Это больница, а не тюрьма, и не нам решать, что лучше для выживших, если они способны решить сами за себя. Лишая их свободы воли, мы оказываемся в такой же ловушке, как и Оскверненные, что день за днем слепо бьются о заборы внизу. Лишая Дексера свободы, мы превращаемся в монстров — не он, и не Оскверненные.
Дексер — не мародер. Мама просто использует страх как оправдание, чтобы держать взаперти того, кто ей не по нраву.
Приняв решение, я смахнула ножницы и незаконченные бинты в ящик и выудила тяжелые кусачки — те, что способны перекусить металл. Затем я подошла к ячейкам для хранения вещей и достала чисто выстиранную и аккуратно сложенную одежду Дексера — ту, что должна была отдать ему еще вчера.
Вокруг не было ни души, за окном стояла глухая ночь. В отделении царила тишина, и Дексер наблюдал за мной прищуренными глазами, пока я приближалась к его кровати.
— Пришла вырубить меня на ночь? — процедил он сквозь зубы, выискивая взглядом шприц. Его глаза округлились, когда он увидел в моей руке кусачки.
Я помедлила секунду, оглянувшись через плечо, а затем бросилась к его постели. Я перекусила замок на одном наручнике, обошла кровать и расправилась со вторым. Оковы упали, он в шоке сел, глядя на свои руки, а затем спустил ноги и встал.
Удивление на его лице мгновенно сменилось гневом. Он смерил меня тяжелым взглядом и негромко произнес:
— Это было чертовски глупо. Ты меня не знаешь. Я мог бы пришибить тебя, если бы захотел.
Это говорил человек, который когда-то сменил мне колесо, когда я застряла одна в темноте.
— Нет, знаю. Ты не такой.
Я протянула ему одежду и отвернулась:
— Одевайся и за мной. Я знаю выход.
— Выход? — недоверчиво переспросил он. — Ты меня отпускаешь?
— Только если нас не поймают. Быстрее, у меня нет времени на объяснения.
Я услышала шорох ткани, а затем хриплый голос Дексера:
— Я готов.
Я быстро вышла к двери и выглянула наружу. Путь был чист, и я повела его по коридору так быстро, как только могла, не срываясь на бег. Оглянувшись, я увидела, что Дексер движется, пригнувшись к стене, словно мы уходим из-под шквального огня.
— Иди как нормальный человек. Если не будем вести себя подозрительно, никто не спросит, что мы здесь делаем.
— Потому что дочь доктора Адэр ни за что не поймают на нарушении правил? — пробормотал он, выпрямляясь и шагая рядом.
Я мельком улыбнулась ему:
— Вроде того. Но если увидим мою маму — беги.
— Дважды повторять не надо, — буркнул он.
Когда мы оказались на лестничной клетке в конце коридора, я смогла вздохнуть чуть свободнее. Быстро прислушавшись, я поняла, что с нижних этажей никто не поднимается, но нам нужно было спешить.
Я повела его вниз:
— Давай, как можно быстрее.
На первом этаже было два выхода: один, которым постоянно пользовалась охрана, и другой — заброшенный, к которому вел лабиринт извилистых коридоров. Я направилась к нему, Дексер молча следовал за мной. Проходя мимо кладовой, я юркнула внутрь и нащупала что-то на верху высокого шкафа. Пальцы коснулись холодного металла, и я сняла ключ. Я видела, как мама прятала его там, когда однажды забыла свои ключи наверху, а нам нужно было впустить выжившего.
— От ближайших внешних ворот, — шепотом пояснила я Дексеру. Его глаза загорелись: до него только сейчас дошло, что он действительно выбирается отсюда.
Когда я вывела его за дверь и ночной воздух ударил нам в лица, он выдохнул с облегчением. Прожекторы были выключены — я знала это, ведь они привлекают Оскверненных и впустую тратят драгоценное топливо. Я провела его в обход здания, через одну внутреннюю калитку, затем через другую, и вот мы наконец оказались у запертого внешнего забора.