Эванджелина заговорила, нарушая мое оцепенение.
— Я вижу, Сайлас сообщил тебе о моей настоятельной необходимости поговорить с тобой.
Я закрыл за собой дверь и сел на один из двух стульев, стоящих перед ее столом.
— Э-э, он сказал, но не сообщил никаких подробностей, — ответил я, все еще наполовину отвлеченный оскорбительным цветом моего окружения.
Наконец, я заставил себя сфокусировать взгляд на моей начальнице. У Эванджелины были темные волосы, уложенные в удлиненное волнистое каре, и округлое лицо, которое напомнило мне херувима. Учитывая ее внешность, если бы вы никогда с ней не общались, вы бы предположили, что она сладкая, как пирог. Так было бы до тех пор, пока она не откроет рот.
Она поправила наброшенный на плечи кардиган цвета мокко, в котором он сливался с шелковой блузкой того же оттенка. Откинувшись на спинку кресла, она сложила руки на коленях.
— Сайлас не сообщил никаких подробностей, потому что ему не поручали их сообщать, — твердо ответила она. — До моего сведения дошло, что твоя… — она сделала паузу, — исполнение обязанностей по текущему заданию не соответствует нашим стандартам и рекомендациям.
У меня непроизвольно поднялись обе брови — к такому началу разговора я был явно не готов.
— Моё исполнение? То есть… это что, проверка? — попытался я прояснить, зачем меня вообще сюда вызвали.
Она тяжело вздохнула, подалась вперёд и сцепила пальцы на краю металлического стола, выкрашенного в тот же ужасный оттенок зелёного, что и вся комната.
— Атлассиан, не буду ходить вокруг да около. Если бы всё зависело от меня, ты бы уже был понижен до чистки арф, — её тёмно-карие глаза впились в мои без малейшей тени юмора.
Выпрямившись в кресле, я откашлялся, собираясь с ответом: — Послушайте, Кинли жива и здорова. Думаю, это уже кое-что значит.
Она издала необычный резкий смешок на такой высокой ноте, что я почти ожидал, что треснет стекло.
— Жива и здорова? Эта девушка не здорова уже столетиями. — Эванджелина покачала головой с выражением недоверия, прежде чем продолжить: — Нужно ли мне напоминать тебе, что твоя роль как ее хранителя заключается не только в том, чтобы не дать ей пасть духом? Речь идет о том, чтобы обеспечить ей защиту во всех ее многочисленных формах, речь идет о том, чтобы привить ей ощущение лучшего существования, и, самое главное, это сохранение ее человечности.
Я наблюдал, как пальцы Эванджелины массируют мелкие морщинки на лбу, свидетельствуя о том стрессе, который вызвал у нее этот разговор.
Я спокойно попытался успокоить свою начальницу.
— Эванджелина, уверяю вас, я делаю все, что в моих силах.
Именно тогда ее глаза сузились и сфокусировались на мне, и я увидел, как задергалась ее челюсть.
— Все что в твоих сила? Скажи мне, Атлассиан, где ты был, когда мужчина, связанный с ней, сгорел заживо в ее ванне? А еще лучше, не мог бы ты сказать мне, где ты был, когда она свернула шею какой-то женщине на парковке закусочной?
Услышав, как она рассказывает об обоих инцидентах, я внутренне съежился. Я потер рукой подбородок, слегка поцарапав короткую щетину на лице.
— Я знаю, как это выглядит, — мрачно начал я. — Поверьте мне, когда я говорю вам, что обычные правила не распространяются на Кинли. Может быть, если бы кто-нибудь мог сказать мне, что послужило прецеденту, что потребовалось ангелу охранять другого, я мог бы…
Эванджелин прервала меня.
— Это выше моего уровня допуска. Все, что я знаю, это то, что где-то в верхних эшелонах командной цепочки было решено, что Кинли нуждается в твоей опеке.
То, как она сделала это заявление, указывало на то, что она не была ни согласна с этим решением, ни не понимала, почему оно было принято в первую очередь.
На несколько долгих мгновений в ее кабинете воцарилась тишина, по крайней мере, в буквальном смысле. Рвотно-зеленый звук был достаточно громким, чтобы Хелен Келлер вздрогнула.
Откинувшись на спинку кресла, Эванджелина устало вздохнула и покачала головой.
— Послушай, Атлассиан. У всех нас есть приказы. Все, что я могу тебе сказать, это то, что мое начальство оказывает на меня давление, требуя, чтобы ты приложил больше усилий. И не только это, но и ходит много приглушенных слухов о состоянии равновесия между нечестивыми и праведными.
Я кивнул в знак понимания, и понял, что здесь мне понадобится некоторое руководство.
— Я понимаю, но я не могу контролировать, какие обстоятельства возникают вокруг нее.
Эванджелина раздраженно закатила глаза.
— Конечно, нет. Но ты можешь быть ее опорой, и ты можешь воззвать к ее человечности — во всяком случае, к тому, что от него осталось.
Запустив пальцы в распущенные пряди своих светлых волос, я изо всех сил пытался придумать план игры, как я мог бы поступить по-другому.
— Я даю Кинли то, что ей нужно, лучшим из известных мне способов. Если ее подтолкнуть в одном направлении, она пойдет в другом, чего бы это ни стоило. Это не так просто, как присматривать за ней и оттаскивать от греха подальше.
Мои слова, казалось, нашли отклик у Эванджелины, ее лицо на секунду смягчилось, пока она обдумывала то, что я сказал. Затем ее челюсть и все остальное выражение лица вернулись, стирая все свидетельства того, что она думала о том, чтобы, возможно, использовать другой подход. Возможно, даже отклоняясь от свода правил.
Встав, она наконец заговорила, но на этот раз более сочувственным тоном, чем я когда-либо слышал от нее.
— Я собираюсь дать тебе совет, и если ты когда-нибудь кому-нибудь расскажешь, что я тебе это сказала, я позабочусь о том, чтобы ты никогда даже не стал хранителем белки. — Эванджелина бросила на меня многозначительный взгляд, ясно дававший понять, что она доведет дело до конца.
— Понятно, — ответил я, пододвигаясь вперед к краю своего сиденья в ожидании любой информации, которую она могла бы дать о том, как помочь моей девочке оставаться в безопасности.
Она вздохнула, пытаясь избавиться от слов, которые собиралась произнести.
— Я предлагаю тебе поступить так, как ты поступил бы до своего спасения. Кинли реагирует на сигналы и действия, которые являются последовательными, к лучшему или к худшему.
Я позволил тому, что она хотела сказать, осмыслиться. Пока я прокручивал эту мысль в уме, Эванджелина продолжала излагать свою мысль.
— Случаются вещи, которые даже нам, хранителям, неподвластны. Иногда нам не показывают картину в целом. Ты понимаешь?
— То есть вы хотите сказать, что я мог бы все сделать правильно и все равно потерпеть неудачу? Я ненавидел то, что вообще осмелился