Я медленно и беззвучно считала до десяти, снова и снова, стараясь максимально очистить разум, чтобы не впасть в истерику. Оскверненный бродил где-то там, на дорожке, выискивая то, что издало этот заманчивый шум. Дверь, через которую я вошла, была распахнута настежь и сорвана с петель, не обеспечивая никакой защиты. Примерно на тысячном круге счета шарканье начало удаляться, и мои плечи опали от облегчения. Но я всё равно не двигалась. В темноте могло скрываться что угодно, включая бедного Джозайю-Мутагента, который только и ждет, когда я высунусь.
Прошли часы. Ноги дрожали, мышцы бедер ныли, но адреналин и страх заставляли меня замереть. Малейший звон стекла или скрип подошвы по полу мог привлечь очередного мертвеца. Прислонив голову к стене и положив трубу на колени, я ждала. Ждала и ждала. Это была самая долгая ночь в моей жизни.
Я так долго смотрела в пространство воспаленными глазами, что не сразу заметила, как начали проявляться детали книжного шкафа напротив. Цвета корешков. Буквы, которые можно было разобрать. Солнце всходило.
Я выдохнула с облегчением. Я всё еще была крайне уязвима и совершенно одна, но теперь я хотя бы видела того, кто решит на меня напасть. Медленно и осторожно я поднялась на ноги, используя трубу как трость. Мышцы ног отозвались криком боли и судорогой от холода и затекшего положения. Я поковыляла к двери, во все глаза глядя по сторонам и ловя каждый звук.
Улица была завалена обломками и заставлена брошенными машинами. Сквозь трещины в бетоне пробивались сорняки. Когда-то на углу была кофейня. Я часто заказывала там прохладительные напитки в жаркие летние дни. Теперь окна были выбиты, а вывеска сорвана. Я едва узнавала Брукхейвен. Как же быстро рушится мир.
Утро было безмолвным, но кожа зудела от напряжения. Я сжала свое оружие обеими руками. Дексер где-то здесь. Он сбежал совсем недавно, он не мог уйти слишком далеко. Впереди раздался ритмичный стук. Я была уверена, что слышала его раньше, но не могла понять, что он означает. Тот, кто издавал этот звук, скрывался за углом, и я медленно двинулась вперед.
Цок-цок. Цок-цок. Это… лошадь? Волна радости захлестнула меня, и я, не раздумывая, бросилась вперед, ожидая увидеть дружелюбное создание. Полезное создание. Я стояла прямо посреди улицы, когда в двух кварталах впереди показалась лошадь, и тут же поняла, какая я дура.
Потому что это была не просто лошадь. На ней был всадник. Мужчина с дробовиком на плече, оглядывающий улицу. Его широкая спина была прямой, и сидел он так уверенно, будто в этом утре не было ничего опаснее, чем он сам.
Как только он замечает меня, его руки сжимают поводья, и он сдавливает бедрами бока лоснящейся коричневой лошади, пока та не останавливается. На нем черная шляпа с широкими полями, нахлобученная так низко, что глаза тонут в тени, но я узнаю эти челюсти. Белый квадрат воротничка у горла. Но больше всего я узнаю его рот. За эти годы я смотрела на него часами. Чувственные губы на красивом лице.
Его имя само срывается с моих неверящих губ:
— Отец Кинан?
Мужчина слегка наклоняет голову, пытаясь разглядеть мое лицо, пока солнце слепит ему глаза.
— Кто это тут зовет меня отцом Кинаном?
Я могла бы просто назвать свое имя, но я хочу, чтобы он сам увидел меня. Хочу, чтобы меня узнали, хочу увидеть этот восхитительный шок в его глазах, который постепенно сменится осознанием.
Я иду навстречу лошади отца Кинана, высоко подняв подбородок, чтобы восходящее солнце осветило мое лицо.
Когда до него остается пятьдесят футов, он делает резкий, прерывистый вдох.
— Господи помилуй. Неужели это Ру Адэр?
Глава 4
КИНАН
Пятнадцать месяцев назад
Жуткие новости из Нью-Йорка и Филадельфии появились всего два дня назад, когда Оскверненные пришли в Брукхейвен. Я видел их по телевизору: они неслись ордой по Пятой авеню на солдат, которые косили их огнем. У нас здесь, в Брукхейвене, было больше теорий заговора, чем паники. Поговаривали, что правительство выдумывает монстров, чтобы ввести военное положение, но существо, что колотится головой об окно моего грузовика, — не заговор. Это миссис Тейлор, моя соседка и уборщица, и теперь она пытается меня съесть.
Холодный пот заливает тело. В голове пульсирует единственная мысль, пока я газую и мчусь по улице: добраться до церкви. Это кажется единственным местом, куда стоит идти, если наступает конец света, — особенно для пастора.
Церковь находится чуть поодаль от города, и за всю дорогу я не встречаю ни души. Зато вижу эти… штуки. Горожане, из чьих глаз ушел весь свет; куски плоти вырваны, конечности волочатся по дороге или бесполезно болтаются по бокам. Их привлекает шум моей машины, и стоит мне притормозить, как они шатаются в мою сторону — я даже слышу, как их зубы щелкают от голода.
Когда я добираюсь до церкви, притаившейся в тихом лесу у реки, вокруг царит безмолвие. Именно эта церковь когда-то подтолкнула меня к тому, чтобы стать пастором. После страданий и насилия моего детства я жаждал тишины. Я хотел безопасности. Но больше всего я хотел стать такой опорой для других — тем первым местом, куда они обратятся в трудную минуту.
Я медленно оглядываюсь, высматривая среди деревьев тени этих тварей. Низкое солнце просвечивает сквозь листву. В нескольких десятках футов шумит и бурлит река. Благодаря Дексеру в моем грузовике всегда есть оружие; я забираю дробовик и медленно поднимаюсь по ступеням в деревянную часовню.
Я пришел не один. В проходе между скамьями стоит фигура. Она резко оборачивается, за ее спиной возвышается золотой алтарный крест. Закат заливает всё через витражи, заставляя ее волосы пылать золотом.
Это она. Моя любимица.
Мне не положено иметь любимчиков, но эта девушка — земной ангел. На щеках размазана грязь, из косы выбились пряди светлых волос. Она сжимает пистолет обеими руками, как архангел мог бы сжимать меч.
— Ру, — выдыхаю я. — Что ты здесь делаешь?
Неужели в самый страшный час нашей жизни она пришла сюда только ради меня?
Ру приоткрывает губы, собираясь что-то сказать, но внезапно ее взгляд замирает на чем-то