Как потом вспоминала Йоко, выступление в малом концертном зале Карнеги-холл стало для нее «важным моментом». Об этом событии даже была размещена статья в New York Times.
Одно можно с уверенностью сказать о современной новой музыке: чем дальше она уходит, тем труднее ее описать…
Например, вчера поздно вечером в малом концертном зале Карнеги-холла, почти в полной темноте, во имя музыки произошло следующее:
На фоне записанных на пленку невнятных слов и безудержного смеха девушка, которая выступала на сцене, искренне рассказывала о том, как чистила грейпфрут, выжимала лимоны и считала волоски на теле мертвого ребенка. В углу музыканты извлекали из своих инструментов пронзительные звуки.
Две танцовщицы вставали и садились по очереди, и это продолжалось около десяти минут в полной тишине. Затем они сели за накрытый стол и в конце концов разбили всю посуду.
Концерт в Карнеги был знаменательным событием еще и потому, что это был первый раз, когда Йоко представила свои вокальные способности на таком масштабном мероприятии. Однако она уже много лет работала над совершенствованием техники пения и вокалом, который впоследствии стал знаменитым, в том числе когда она джемовала с Тоси, Янгом, Кейджем и другими музыкантами, а также выступала а капелла на концертах других исполнителей.
Вокальный стиль Йоко был основан на уроках японского пения, но при этом полностью принадлежал только ей. В статье The Village Voice от 7 декабря 1961 года критик Джилл Джонстон так описала концерт в Карнеги: «Йоко Оно – я полагаю, это была она – завершила свою работу усиленными вздохами, втягиванием воздуха, придыханием, рвотными позывами, криками – множеством оттенков боли и удовольствия, смешанных с тарабарщиной на иностранном языке, который и вовсе не был похож на язык».
В 2017 году Йоко сказала: «Когда я выступала в концертном зале Карнеги в 1961 году… Я сознательно использовала вокал кабуки и но».
Она рассказала об этом подробнее в интервью Rolling Stone. «Существует особый стиль пения в стиле кабуки, называемый хетаи, – это форма повествования, которая напоминает пение нараспев и требует от исполнителя небольшого напряжения голоса. Я также слушала записи своего голоса, проигрываемые задом наперед, и пыталась воспроизвести похожие звуки. Кроме того, я слушала индийское и тибетское пение. Все это было смешано воедино».
В вокале Йоко особое внимание уделялось дыханию, гортанному пению. Она переходила от слабого шепота к душераздирающим воплям. Она причитала и завывала. Следуя примеру Джона Кейджа, она также использовала тишину в своих выступлениях. В одном из интервью Джон Леннон назвал ее «голосом шестнадцати треков». Это были звуки родов, ярости, ужаса, но также и экстаза. «Ее голос был из другого мира, – сказала Лори Андерсон. – Были слышны крики, а иногда это было похоже на стоны призрака на другом языке – языке животных». Андерсон добавила, что своим пением Йоко выражала «не только свою боль, но и боль всего человечества».
Брак Тоси и Йоко был расторгнут практически во всех смыслах, кроме юридического, когда он вернулся в Японию, чтобы познакомиться с тамошней процветающей авангардной сценой. В Токио карьера Тоси пошла в гору. Впоследствии он стал одним из самых почитаемых композиторов страны.
Йоко съехала с лофта. После отъезда Тоси она несколько месяцев жила в квартирах друзей, а затем у Абель. Абель нужна была соседка по комнате, чтобы разделить аренду квартиры в кирпичном доме на углу Восьмидесятой улицы и Риверсайд-драйв. Йоко заняла заднюю спальню, а Абель – смежную гостиную.
Когда Йоко съехала, она оставила Абель счет на несколько сотен долларов за телефонные звонки в Японию: Йоко часто звонила Тоси и иногда разговаривала с ним часами. Чтобы получить деньги на оплату счета, Абель разыскала Йоко в квартире в Верхнем Вест-Сайде, где та жила с актером Уорреном Финнерти. Когда Абель постучала в дверь, Йоко открыла ей, обнаженная, если не считать простыни, и протянула пачку наличных.
В письмах и по телефону (те самые дорогостоящие международные звонки) Тоси уговаривал Йоко вернуться в Японию, чтобы показать свои работы в месте, которое он называл более захватывающим, чем Нью-Йорк.
Йоко нервничала по поводу возвращения, но дела на Манхэттене зашли в тупик, и в марте 1962 года она отправилась в Токио. Город, казалось, преобразился. Как и говорил Тоси, авангардное движение в Японии переживало настоящий взрыв. Флюксус прижился в Японии, но там также существовало собственное авангардное течение под названием «гутай». «Как и Флюксус, гутай был перформативным, низкотехнологичным, использующим повседневные материалы для создания искусства, – пояснил критик и эссеист Луи Менанд. – Одной из первых работ гутай была картина „Бросая вызов грязи“, в которой художник бросается в яму, наполненную влажной глиной, и полчаса барахтается там. Когда он выходит, форма глины становится произведением искусства».
Таданори Ёкоо, друг Йоко, художник, известный как «японский Энди Уорхол», был частью токийского авангарда. По его словам, в то время существовала обширная сеть художников и перформансистов, которые «выражали свое недовольство на грани между здравым смыслом и безумием».
Йоко и Тоси жили вместе в квартире, принадлежавшей ее родителям, в многоэтажном доме. Тоси познакомил ее с художниками и музыкантами, а также организовал выставку ее работ в Согэцу Кайкан (Sogetsu Art Center) – центре авангардной музыки и перформанса в Токио.
Подготовка к выставке заняла у Йоко два месяца. Открытие состоялось 24 мая 1962 года.
В вестибюле Согэцу Кайкан Йоко устроила выставку под названием «Инструкции к картинам». Она состояла из 22 инструкций, написанных от руки на листах бумаги и прикрепленных к стене. Работы, представленные на выставке, были сосредоточены исключительно на тексте, который, по замыслу автора, должен был «воплотиться в сознании зрителя». Посетители могли ознакомиться с выставкой как до, так и во время перформансов, которые проходили в зале.
С помощью Тоси Йоко удалось привлечь для участия в своих представлениях около 30 художников, писателей, критиков и музыкантов. «Мероприятие, которое я организовала, было вдохновлено „позой Будды с полуприкрытыми глазами“, и я хотела, чтобы оно казалось происходящим только в вечернее время, поэтому зал был затемнен почти до полной темноты, – писала она. – Таким образом, люди могли бы… ощутить своего рода кэхай (вибрацию), которую