Пожалуй, он достаточно мрачный, что бы в точности это слово ни значило.
— Погоди, ты не знаешь… как найти Большого Лося? — решилась она.
— Может, и знаю, — хмыкнул Всадник. — Да только возиться с тобой не собираюсь. Но подальше от врат увезу, за этим я к ним и приставлен, чтобы вы, люди, реже пропадали.
Тана молча достала из рукава засушенный цветок Деревянной и показала ему.
— Что это? Откуда? — сбивчиво прошептал Всадник, словно оледенев еще больше.
— Деревянная дева велела передать, что твоя песня все еще звучит. Не знаю, что это значит, но, может, тебе известно…
Очередной порыв ветра превратил и без того хрупкий цветок в облачко пыли, и Тана испуганно ойкнула, растерянно глядя на пустую руку. И тут Всадник, будто на что-то решившись, молча подхватил Тану, как невесомую снежинку, и посадил на оленя. Тот повел ушами и повернул голову, кося черным глазом, пытаясь рассмотреть нежданную ношу.
— Большому Лосю не до маленьких девочек, но твоего отца мы, так и быть, поищем, — тихо сказал Всадник.
Тане это предложение понравилось, к тому же спина оленя оказалась теплой и мягкой, и она подумала, как хорошо было бы сейчас вздремнуть. Но поспать не удалось — это оказалось совсем не такое путешествие, как представила себе Тана. Ледяной Всадник, вручив ей Тэбняма, тоже запрыгнул на оленя и пронзительно свистнул. Лес полетел мимо с такой быстротой, что стволы сосен сливались в сплошную черноту. Ветер, который встретил Тану в этой части леса и принес с собой комаров, не шел ни в какое сравнение с тем ураганом, что сейчас хлестал ее по лицу. Больно — Тана не могла ни дышать, ни слышать, ни видеть.
Через какое-то время они остановились. Судя по следам на снегу, это было то же самое место, откуда они выехали. Всадник спрыгнул с оленя и снял с него Тану.
— Мы объехали весь лес. Здесь нет больше людей, кроме тебя.
Объехали? Так эта дикая скачка называлась?
— Ой, а где Тэбням? — хватилась она.
— Твой зверь?
Тана принялась обследовать шубку в надежде, что Тэбням просто спрятался в складках.
— Расскажи, где ты видела Деревянную деву… пожалуйста, — попросил Всадник тихо и печально, словно защитное ледяное одеяние спало с него, обнажив душу.
Тана даже внимательно оглядела Всадника — нет, на нем все цело. Но после странного бешеного галопа, во время которого ничего нельзя было рассмотреть, она больше не доверяла ему. Как он мог увидеть, что отца нигде нет?
— Тэбням знает, как найти Деревянную. — Она решила схитрить. — Теперь он сам потерялся. Если мы его отыщем…
И вот они снова сидели верхом, но на этот раз Всадник не торопил оленя. Он оцепенел позади Таны, думая о чем-то своем.
— Ты можешь быстрее? — Она нетерпеливо подпрыгнула в седле. — Ну, не так быстро, как в прошлый раз… Ведь нельзя было ничего разглядеть. Тэбням маленький, так мы его точно не увидели бы. Да и отца…
— Твои человеческие глаза ничего не увидели, а я осмотрел лес, — возразил Всадник. — Он пуст. Твоего отца здесь нет. А за зверя не беспокойся. Это его дом, ничего с ним не случится, даже если не найдем.
— Вообще-то, он мой друг, а друзей не бросают в темном лесу! — возразила Тана. — А откуда ты знаешь Деревянную? Она же летний дух, а ты зимний. Разве вы могли встречаться?
— Ты права, теперь я чаще всего вижу только противных весенних. Эта мелюзга портит тут всю зимнюю сказку, превращает наши чудесные сугробы в мерзкую слякоть.
— Весна тоже красивая!
Всадник лишь хмыкнул в ответ.
— Так откуда? — не унималась Тана, но он не сказал ни слова.
Они ехали молча, и вот на снегу показалось что-то темное, но это не мог быть Тэбням — у него ведь белая шкурка.
— Эй, зимний дух, гляди!
Всадник спрыгнул с оленя, оставив Тану на его спине, и подошел к тому, что лежало под сосной.
— Какая жалость. Он, видимо, ударился о ствол.
Тана взвизгнула от ужаса, мгновенно заморозившего кончики ее пальцев, которые она всю дорогу грела о шкуру оленя, — действие напитка Деревянной постепенно ослабевало.
— Нет, Тэбням белый!
— Это кровь, человеческое дитя.
— Тэбням!
Она кубарем скатилась наземь, бросилась к Всаднику и оттолкнула его, едва не примерзнув рукавом к его бедру. Это действительно был Тэбням. Тана осела на снег и громко заплакала, боясь даже притронуться к неестественно выгнутому тельцу, под которым темнело жуткое пятно.
— Пожалуйста, живи, пожалуйста! Если надо отдать кусочек моей жизни, бери, только живи!
За ее спиной Всадник скрипнул зубами.
— Что ты такое болтаешь, человеческое дитя?..
Тут же лес озарился нестерпимым светом. Тана закрыла лицо руками, а Всадник сделал шаг и рухнул на колени рядом с ней.
— Госпожа… — пробормотал он.
Немного привыкнув к свету, Тана отвела ладошки от лица и проследила за взглядом Всадника. Она увидела сияющий шар и стройный силуэт в его сердцевине. Свет понемногу погас, оставшись ореолом вокруг высокой женщины, на которую Всадник взирал с ужасом и почтением. Ее тело опутывали длинные косы.
— Ты предложила лесу часть своей жизни за жизнь белого соболя, девочка. Я правильно тебя услышала?
— Д-да, — скорее подумала, чем вымолвила Тана. — А ты… кто?
Всадник глухо зарычал.
— Это сама госпожа Эква, бестолковое человеческое дитя! Разговаривай почтительно.
Сам он тут же сгорбился, упал на колени и склонил голову так, что гладкие пряди волос, звякнув, закрыли его лицо.
— Госпожа Эква, — звонко начала Тана. — Я ищу Большого Лося, чтобы тот помог мне вернуть отца!
— Большой Лось давно покинул этот лес, дитя! Вы, люди, сами ведь разглядываете его на небе. — Она указала тонким перстом вверх. — Он там, со мной и моим мужем.
Тана почувствовала себя так, как если бы это самое небо придавило ее всей тяжестью. Большого Лося не существует? Нуми-Торум высоко и далеко — разве ему есть дело до Таны и ее отца? Разве есть до них дело госпоже Экве? Кто же бережет их народ? В кого теперь верить?
— Мы по-прежнему бережем вас, дитя, — сказала Эква, услышав ее мысли. — И духи леса защищают вас. Даже этот вот.
Она презрительно кивнула в сторону Всадника. Тот склонился еще ниже, почти касаясь лбом утоптанного ими же снега.
— Что, дух летнего леса, предавший любовь, ночной страж Северных врат, веками не видевший света, не можешь смотреть на меня? Больно глазам?
Тане стало жаль ледяного Всадника. Он дрожал, сжавшись в комок, словно пытаясь стать