— Матерью она стала зваться позже, когда сказала, что все люди — ее дети и что она заботилась о них в своей жажде разрушения, — цедит Тень. — Да, она подожгла твой лес, и казалось, что горит горизонт, такой он был огромный.
Лола прикрывает глаза. Она будто наяву слышит крики зверей, мечущихся по полыхающему лесу, слышит треск горящих деревьев, слышит злые, лишенные разума голоса.
— Ты была на краю гибели, — шепчет Тень, прижимаясь лбом ко лбу Лолы. — Израненная, обожженная, бессильная. Я вывез тебя из леса, из того, что от него осталось, и ты умирала у меня на руках.
Из-под опущенных век Лолы катятся льдинки слез.
— Я отнес тебя на вершину горы, укрыл среди ледников. Я пытался спасти тебя, но огонь проник в твое тело, и лед таял там, где ты лежала.
Из горла Лолы вырывается хрип, она трясет головой, не желая вспоминать то, что вспомнить необходимо: боль, отчаяние, страх. Ужас в глазах Тени. И его самого — своего друга, спутника, брата, слугу. Свою неотступную тень.
Воспоминания накатывают ослепляющей волной, и Лола мечется внутри себя, разрываясь между своей памятью и той, другой, древней, неизмеримо более огромной, чем человеческая.
Она видит, как протягивает руку с обожженными пальцами и сжимает ладонь Тени, тщась унять его боль больше, чем свою. Как в предсмертном откровении шепчет запекшимися губами: «Я вернусь». Как то, что было ею, ее сущностью, покидает бессмертное прежде тело и растворяется, разлетается по миру, рассыпается в крупинках снега, в шуме зимнего ветра.
Видит, как, рухнув на колени, зверем воет Тень.
И Лола вторит ему, заходится в плаче, но Тень держит крепко, обнимает, прижимает к себе.
— Огонь поглотил мир, — торопливо продолжает он. — Но ты всегда оставалась его частью. Я видел тебя, я слышал тебя в ветре, я чувствовал твои прикосновения в снеге. Я знал, что ты не исчезла. Но огонь полыхал долго, слишком долго. Так долго, что люди успели забыть тебя.
Тень поднимает голову, жадно смотрит в лицо Лолы.
— Я так долго ждал тебя. Я считал годы, и они складывались в десятилетия, считал десятилетия, а они складывались в века. Я так долго ждал, когда ты вернешься. Когда огонь отступит, когда Пламенная Дева ослабеет. — Тень вцепляется взглядом в Лолу, в его глазах та, старая, боль одиночества и потери. — И вот мир наконец вернул тебя, собрал в метелях и вьюгах, вдохнул в это человеческое тело.
Тень отступает, возвращается в здесь-и-сейчас. Проводит рукой по лицу, прогоняя картины прошлого.
— Пора возвращаться, моя госпожа, — выдыхает он с благоговением и любовью, которая больше мира вокруг.
Ночь вдыхает зиму, метель и стылый ветер, снег и вьюгу, и на землю возвращается Изначальная Стужа Мать Тьма.
Лидия Платнер. Елочный шарик
В этой истории добро не сражается со злом, рыцарь не спасает принцессу, а влюбленные не клянутся в вечной верности друг другу. И все же эта история заслуживает, чтобы ее узнали. В ней есть и любовь, и отвага, и не иначе как чудо. Она об обычных людях, одиноких среди толпы, желающих обрести свой кусочек счастья и пронести его через всю жизнь. А еще она о елочном шарике, с которого все началось…
Город готовился к очередной заснеженной ночи с завывающей вьюгой и замысловатыми морозными узорами на стеклах. В погожие дни магазины работали допоздна, но, когда по радио объявляли штормпрогноз, торговцы спешили скорее обслужить последнего покупателя и отправиться домой. Да и, справедливости ради, не так уж много людей в такие предупреждения рвались за покупками.
Ветер уже играл с прохожими: забирался под их шарфы, проскальзывал под ворот, устремлялся вдоль позвоночника, пронизывая все сильнее и сильнее. А когда ему надоедали люди, он швырялся снегом в окна, срывая его с крыш, и трепал висевшие повсюду гирлянды и мишуру.
Пронесшись мимо одной из множества торговых лавок, он задел входную дверь. Та едва дернулась, но все же заставила колокольчик громко вздохнуть.
Данил Данилыч мельком посмотрел на дверь.
«Закрыть надо бы», — пронеслось в его голове.
Осталось упаковать всего четыре подарочные коробки, и можно домой. Заказ получился огромным, на целое семейство из четырнадцати человек заказали одно воспоминание — катание на коньках по замерзшей реке в городском парке. Старинное воспоминание, как описала его владелица, о времени, когда она была ребенком. Людей из воспоминания — ее семьи — уже нет в живых, но ей очень хотелось, чтобы именно такими счастливыми запомнили их дети и внуки. Данилу Данилычу пришлось долго возиться с тем, чтобы загнать воспоминание в стеклянные шары, потому что снег все никак не переставал таять. Изначально в воспоминании его не было, и это уже просьба заказчицы — добавить снегопад и волшебства. Ох и намучился же Данил Данилыч с заказом! Зато теперь все семейство действительно было счастливо, а сохранить воспоминание таким, каким его запомнил заказчик, — самое важное правило в стенах этой лавки.
Данил Данилыч укладывал хрупкий прозрачный шар в гору смятой бумаги, укутывая его со всех сторон. Затем накрывал коробки красно-зеленой крышкой, на которой красовались причудливые снежинки, и перевязывал все широкой атласной лентой, такой же красной, как щеки, покусанные морозом. Банты у Данила Данилыча всегда получались то кривые, то слишком маленькие, то чересчур большие, и в такие моменты он радовался, что жены не было рядом.
«Даня, ну что за уродство, ей-богу? Подарок же, ну!» — с улыбкой протягивала она, обычно тут же забирая коробку, чтобы исправить его огрехи… Два узла, одно сплетение — и вуаля, лента действительно становилась украшением. А что не так было с руками Данила Данилыча, так и оставалось для него загадкой уже тридцать восемь лет со дня свадьбы.
Колокольчик на двери снова робко звякнул, но Данил Данилыч не оторвался от своего занятия. Подумаешь, ветер шалит.
— А это вы сохранитель воспоминаний?
Детский голос звучал в лавке столь редко, что Данил Данилыч не сразу понял, что ему не почудилось. Обернулся — и впрямь ребенок! Девочка, совсем малышка, стояла у входа. На ней была зеленая курточка, подпоясанная широким ремнем. На голове — покосившаяся ушанка на размер больше нужного. Из-под шапки торчали светлые волосы, покрытые инеем, растрепанные и застывшие. Щеки раскраснелись от мороза. В какой-то миг она напомнила ему куклу, забытую одним из посетителей.
И не вспомнить, когда здесь последний раз были дети… Своих у Данила Данилыча не было, а клиенты детей брали