— Лиза, — позвал ты.
— Лиза? — переспросила бабушка.
— Она здесь, — подтвердила я и с разбегу впечаталась в ваши распахнутые руки.
Мы стояли так втроем — в тепле, которое рождалось внутри и не заканчивалось, пока ты не напомнил, что неплохо бы обменяться обувью.
— Пока я ждал, — говорил ты, пытаясь напялить то, что осталось от куртки, — из этого крематория так никто и не вышел. Я наблюдал за ними. Сначала мне казалось, что они пируют и просто наплевали на остальных, но потом я понял, что все не так. Взгляни сама!
Я присмотрелась, однако не увидела ничего нового — существа в меховых шапках все так же бродили по еловым лапам под гул новогоднего застолья. Вот только сами эти звуки…
— Зациклены, да. Никто ничего не празднует. Звук записан и проигрывается по кругу. Они наказаны пеклом точно так же, как те, кто здесь, наказаны вечным холодом. Нужно открыть эту дверь.
— Забудь, — уперлась я, — нам пора домой. Хватит, хватит вмешиваться в чужую жизнь!
— Смерть, — тихо подсказала бабушка.
За углом, то выглядывая, то прячась, переминалась с ноги на ногу босая Ленуська. Из-под ее локтя высовывалась голова мальчишки по имени Минька. Ты посмотрел на них, отрезал:
— Нет, — и постучал в дверь.
— Мы обязательно встретимся, — сказала бабушка.
7
— Понимаете, Лиза способная девочка. Но ей, очевидно, нужна помощь…
К слову, мне не нужна была помощь, пока классная не отобрала мои черновики. Прочитанное впечатлило ее настолько, что сейчас она беседовала с родителями за запертой дверью, возле которой я и отиралась.
— Она пишет страшные вещи! Мертвецы, двери… Верхний Новгород… А ваша бабушка?..
— Бабушку все еще не нашли, — сухо сказал папа.
— Соболезную. Девочка переживает утрату. Выдумала себе друга, который якобы везде с ней ходит. Все это нормально для ребенка ее возраста — как говорится, хорошо, что не на улице. Но ей бы…
— Ей бы что? — перебила мама, и я прямо представила ее вздернутую бровь.
— Поговорить с психологом. Просто поговорить! У нас как раз новый школьный психолог — опытнейший специалист, тридцать лет стажа. Я попрошу ее, чтобы взяла Лизу, так сказать, экстренно.
— Спасибо. С наступающим!
Я едва успела отпрыгнуть и сделать вид, что все это время пялилась в окно на заснеженный двор. Родители вышли из класса — мама держала в руках несколько листков с набранным текстом.
— Ну, все услышала?
Я кивнула.
— Прочесть-то дашь?
Кивнула снова. Мама прижала меня к себе:
— Вы просто поговорите.
Я забралась на заднее сиденье папиной машины, пристегнула ремень и проводила взглядом надпись на школьном дворе: «Вселенная не будет разбираться, кто у кого списывал. Вселенная поставит оценку на двоих».
Это не моя школа, но вот уже год я сюда хожу. И если ты застрял в Верхнем Новгороде, то я — безнадежно — в Нижнем. Не понимаю, как такое возможно: мне подменили жизнь, а я никому не могу этого доказать. Они забыли. Время от времени мне начинало казаться, что я тоже должна забыть — может, и правда ничего этого не было? Но я помню, как пришла в класс, где училась, как мне говорили, всегда, и знакомилась со всеми заново. Доставала учебники, понятия не имея, откуда они у меня, путалась в школьных коридорах, пыталась понять, дружу ли я здесь с кем-то, — оказалось, нет… В телефоне нашелся чат этого класса с перепиской за прошлый год, а в соцсетях — редкие фотографии с одноклассниками. Мы жили теперь в Сахарном доме. Не моя комната хранила мои вещи, родители ожидали расселения, в квартире на втором этаже обитала милая, но совершенно бездетная пара — коллекционеры печатных машинок.
Я даже подумывала, что сошла с ума, правда, рассказывать обо всем этом школьному психологу было бы опрометчиво.
В последний учебный день перед новогодними каникулами я плелась в школу, ворочая в голове воспоминания о том, как ровно год назад дожидалась тебя в галерейке. Мы решили, что сможем найти бабушку сами, и отправились в Верхний Новгород. Если бы мы только знали…
— Лиза? — А вот и классная. Вечно выглядит так, будто опаздывает, хотя до начала занятий еще полчаса. — Доброе утро. Загляни, пожалуйста, в сто третий кабинет. Да, сегодня можешь пропустить первый урок.
Я пришла пораньше вовсе не ради школьного психолога, а чтобы забиться в угол и перечитать текст — вдруг получится вспомнить что-нибудь еще? — однако послушно оставила вещи в гардеробе и свернула в административное крыло, пустое и гулкое, только между окном и лестницей грустила наряженная елка. За окном мелкими мошками мельтешил снег. Я приоткрыла дверь. Вдохнула, выдохнула:
— Можно войти?
— Да, пожалуйста, — сказала бабушка.
Бабушка. Я помнила ее по листовкам, помнила по фотографиям, особенно — по встрече в Верхнем Новгороде.
И теперь обогнула стол, присела на край стула рядом с ней, не понимая, узнала она меня или нет, шутка это — или нет. Но бабушка как ни в чем не бывало положила передо мной опросник и ручку. Взамен я достала из рюкзака потрепанные листки с рассказом и протянула ей.
И пока рисовала галочки напротив вопросов о том, доверяю ли друзьям и страдаю ли от учебных перегрузок, она читала. А когда отложила последний лист — накрыла мою руку своей, скрюченной, как птичья лапка.
— Я говорила, что мы встретимся. Надо же, совсем забыла… Вот, значит, как нас с тобой наказали. Поставили оценку на двоих. Идем, скорее!
Вместо того чтобы выйти на улицу, бабушка пригнулась и юркнула под ветки школьной елки. Я отбросила мысль, что не помещусь, поползла следом — и легко выпрямилась в полный рост. Внутри елки было тепло, подошвы сменки липли к смоле. Я мельком увидела свое испуганное отражение в огромном шаре, задела хрустальную сосульку, едва не запуталась в серпантине. Навстречу попадались стулья, шкафы и буфеты, щелкунчики, избушки размером с сундук и золоченые шишки. Слышалось пение хора, с каждым моим шагом звук становился все отчетливее — когда мне показалось, что, я вот-вот увижу поющих, мои вытянутые ладони уперлись в стену.
— Это наш замурованный ход в гостиной, — подсказала бабушка. — Я не смогу войти. Просто впусти меня.
Я открыла глаза. Тускло светились елочная гирлянда и торшер. На смятой кровати валялась тетрадка, в которую бабушка записывала молитвы, рядом — печатная машинка «Ундервуд» с заправленным листком бумаги: «Бабушка пропала два дня назад…»
Ты говорил:
— Здесь никто не знал, что у