Пьёт вино из хрустального бокала, смотрит на огонь и думает о том, какой он умный и как ловко всё устроил. Может, уже представляет завтрашнее утро: площадь, помост, толпа зевак, которые пришли поглазеть на казнь. Сизый в петле, дёргается, хрипит, пока жизнь из него уходит по капле. А старший брат стоит в первом ряду и смотрит, как его собственность вздрагивает в последний раз. И ничего не может сделать, потому что слово дано, потому что честь рода, потому что так надо.
Красивая картинка, правда? Наверняка Феликс её уже сто раз прокрутил в голове, добавляя детали и смакуя каждый момент. Выражение моего лица, когда петля затянется. Звук, с которым тело обмякнет. Тишина на площади, а потом одобрительный гул толпы.
Может, он даже придумал, что скажет мне после. Что-нибудь снисходительное, с ноткой братского сочувствия в голосе. «Мне жаль, Артём. Правда жаль. Но ты сам виноват, не нужно было упрямиться. Видишь, к чему приводит глупая гордость?»
Размечтался, братец. Сегодня ночью сценарий немного изменится.
Я скользнул в коридор и сразу понял, что лёгкой прогулки не будет.
Дом был старый, из тех, что строили лет пятьдесят назад и с тех пор толком не ремонтировали. Снаружи всё выглядело прилично — белый камень, кованые решётки, черепица, — но внутри годы брали своё. Половицы рассохлись, разошлись в стыках, и каждая вторая скрипела так, будто под ней сидела придавленная кошка, которая очень хотела сообщить миру о своих страданиях.
Первый же шаг выдал такую трель, что я замер на месте и секунд десять просто стоял, как дурак, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось где-то в горле, и я был уверен, что сейчас откроется какая-нибудь дверь и заспанный слуга спросит, какого чёрта тут происходит.
Тишина. Никто не выглянул, никто не крикнул. Повезло.
Дальше я двигался медленнее. Гораздо медленнее. Прощупывал каждую доску носком сапога, прежде чем перенести вес. Искал места, где дерево лежит плотнее, где меньше щелей, где меньше шансов выдать себя дурацким скрипом. Шаг влево, пауза. Шаг вправо, пауза. Два быстрых шага по самому краю, вдоль стены, где доски упираются в камень и почти не гуляют.
Это было похоже на какой-то дурацкий танец, который придумал человек с очень специфическим чувством юмора. Или на детскую игру, где нельзя наступать на трещины, иначе тебя съест чудовище. Только чудовище здесь было вполне реальным и звалось Феликсом Морном.
Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тренер с репутацией, человек, которого боялись и уважали, чьё слово было законом для сотен учеников. А теперь крадусь по чужому дому, как вор, и боюсь наступить не на ту половицу.
Охрененный карьерный рост, ничего не скажешь.
Голоса я услышал раньше, чем увидел свет.
Сначала неразборчиво, просто звук человеческой речи где-то впереди, за поворотом коридора. Низкий мужской голос, потом что-то выше, тоньше. Слов не разобрать, только интонации. Один говорит лениво, властно. Второй просительно, с надрывом.
Я подошёл ближе, ступая ещё осторожнее.
Комната в конце коридора. Дверь приоткрыта, не до конца прикрыли или специально оставили щель для сквозняка. Полоса тёплого света падает на вытертые доски пола, и в этой полосе пляшут тени от огня в камине.
Голос Феликса, теперь я узнал его безошибочно, звучал лениво, тягуче. С той особенной интонацией, которую используют люди, привыкшие, что мир вертится вокруг них и никуда не денется.
— Ну же. Сними это.
Второй голос был женским. Молодым и насквозь пропитанным страхом. Настоящим, животным страхом человека, который понимает, что выхода нет.
— Господин, я… пожалуйста… я не могу…
— Я сказал — сними.
Я подошёл к двери вплотную и заглянул в щель.
Феликс сидел в кресле у камина, и конечно же он нашёл идеальную точку, где огонь подсвечивает его профиль самым выгодным образом. Даже здесь, даже в чужом доме, даже когда рядом никого, кроме перепуганной служанки. Привычка, въевшаяся в кровь. Он, наверное, и в сортир ходит так, чтобы свет падал правильно.
Бокал вина в руке, нога закинута на ногу, на лице Смертельная скука и лёгкое раздражение от того, что приходится терпеть чьё-то утомительное присутствие. Он смотрел на служанку как на мебель, которая почему-то вздумала иметь своё мнение и отнимать его драгоценное время.
Камзол на нём был домашний, из тёмного бархата, но даже домашний камзол сидел как влитой, будто его шили прямо на теле. Ни складочки, ни морщинки, воротник идеально ровный. Волосы уложены так, что ни один не выбивается, хотя на дворе ночь и нормальные люди в это время уже давно растрёпаны и помяты.
Интересно, он спать тоже ложится в таком виде? Или у него есть специальный слуга, который причёсывает его посреди ночи, если вдруг кто-то придёт?
Перед ним стояла девушка. Молоденькая, лет восемнадцать, может меньше — с такими лицами сложно угадать, особенно когда они залиты слезами и перекошены от страха. Простое платье служанки, серое, застиранное до белёсых пятен на локтях. Белый передник, повязанный криво, будто она одевалась в спешке. Косынка на голове сбилась набок.
Она дрожала так сильно, что я видел эту дрожь даже через щель в двери. Мелкую, частую, как у воробья, которого достали из-под снега. По щекам катились слёзы, одна за другой, и она их даже не пыталась вытереть, будто уже не замечала. Или понимала, что это бесполезно, что они всё равно не кончатся.
Пальцы вцепились в ворот платья, сжались так, что ткань пошла складками. Она смотрела на Феликса снизу вверх, и всё её тело кричало о том, что она уже сдалась. Что никто не придёт на помощь, что никто не услышит, что за стенами этого уютного дома её крик потонет без следа.
— Господин, умоляю…
Голос срывался на всхлипы. Она качнулась, будто хотела упасть на колени, но не решалась, не зная, разозлит это его или смягчит.
Феликс отпил вино и поморщился. Не от вкуса — вино наверняка было отличным, Засыпкин не стал бы поить гостя дрянью. Поморщился от её голоса, от её слёз, от самого факта, что она смеет затягивать неизбежное.
— Ты меня утомляешь. Считаю до трёх. Раз…
Девчонка всхлипнула и потянула за завязки на вороте. Пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с узлом.
— Два…
Она дёрнула сильнее, завязка