Адреналин вскипел в крови. Лена буквально вылетела из кухни, не обращая внимания на окрик старухи. Гнев, слепой и всепоглощающий, гнал ее вперед. Единственное желание — добраться до него. Ударить. Выцарапать глаза. Разорвать.
Он стоял у машины, прислонившись к крылу. Его поза была напряженной, а глаза широко раскрыты от явного шока, когда он увидел ее, несущуюся к нему сквозь пыль двора.
Оказавшись перед ним, Лена, не раздумывая, вцепилась обеими руками в темную ткань его дорогой рубашки и изо всех сил дернула. Он даже не пошатнулся. Каменная глыба. Но это не остановило ее. Она снова и снова дергала его, крича в лицо, задыхаясь от ярости и слез:
— Как ты мог?! Что он тебе сделал, тварь?! Ну?! Что ты с ним сделал?! Отвечай! Отвечай же! — голос сорвался на визг.
Она била кулаками по его груди, но это было как стучаться в скалу.
И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное. Его мощные руки обхватили ее. Не грубо, но невероятно крепко, прижав к себе так, что она почувствовала ребра под натиском. Его голова упала ей на плечо, и он издал глухой, протяжный звук — шумный выдох, будто человек, наконец-то сумевший вдохнуть после долгого удушья.
— Птичка... — прошептал он в ее волосы, и в этом слове было столько странного, немыслимого облегчения, что Лена на миг замерла.
Он ощущал ее в своих руках — маленькую, разъяренную, дрожащую. Она неслась к нему, как ураган, ослепляя своей яростной жизненной силой, своим неукротимым светом. Он давно погрузился во тьму, ожесточился, оледенел изнутри, возвел неприступные стены. А она... Она ничего не делала специально. Не лебезила, не заигрывала, не лгала о чувствах. Она боялась его. Ненавидела. Открыто. И именно эта искренность, эта неукротимость пробивала его броню, растапливая вековой лед вокруг его окаменевшего сердца. Его волк выбрал ее, и человеческая часть покорилась звериному инстинкту. Никакие доводы разума не работали. Стоило ему вдохнуть ее запах, попробовать ее кровь на вкус — он был обречен. Он был ее.
Перед любовью разум бессилен.
Его запах — глубокий, насыщенный аромат мха, хвои и влажной земли после грозы обволакивал Лену плотным, успокаивающим коконом. Непроизвольно она прикрыла глаза, вбирая его полной грудью. Это было странно, необъяснимо — чувствовать это внезапное, глубокое спокойствие рядом с существом, которое представляло для нее наибольшую опасность. Как будто древний инстинкт пересиливал сознательный ужас.
Тем временем его большая рука поднялась и легла ей на голову. Тяжелая, теплая ладонь начала медленно, почти нежно, гладить ее волосы. А Лена... Лена стояла, прижатая к нему, и не могла оторваться. Это чувство защищенности, это спокойствие... Оно затягивало, как омут. Уйти не хотелось. Казалось, можно стоять так вечно.
— С твоим другом... — его голос прозвучал прямо у уха, тихо, осторожно, словно он боялся спугнуть хрупкое перемирие, — все в порядке. Ему оказали помощь. Он жив.
Медленно, словно с огромным усилием, он разомкнул объятия и отступил на шаг. Его руки опустились. И в этот миг между ними словно упал невидимый, но невероятно прочный барьер. Арман не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к земле. И Лена не могла поднять глаза на него. Тепло и связь мгновенно испарились. Их разделяла пропасть, не имеющая мостов.
— А... а остальные? — спросила она, нервно закусывая нижнюю губу. — Ребята? Капитан?
— Живы, — ответил он ровно. — Мои юристы готовят бумаги. Соглашения о неразглашении. Подпишут — отпущу. Но... — он поднял взгляд. Его глаза, обычно холодно-желтые, сейчас горели темно-багровым светом, как закатное небо перед бурей. В них читалась непреклонная воля. Он протянул руку медленно, давая ей время отпрянуть. Лена дернулась, но не отступила. Его пальцы, шершавые и сильные, коснулись ее щеки, смахнули непослушную прядь волос. Прикосновение было неожиданно нежным. — С одним условием.
Девушку пронзил холодный укол предчувствия.
— Каким?
— Ты останешься со мной. Здесь. Навсегда.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.
Остаться? С ним? С чудовищем, разрушившим ее жизнь?
Но выбора не было. Если она откажется, он не отпустит ребят. А у них семьи... дети... А у нее... под сердцем бились его дети. Их дети. Их он не отпустит никогда. Она была лишь сосудом. Родит, и он выбросит ее, как использованную вещь, лишив последнего — права быть матерью. Ужас этой мысли сжал горло.
Она сделала глубокий вдох, поднимая подбородок. Взгляд ее потемнел от решимости.
— Тогда... у меня тоже будет условие. Одно.
Он наклонил голову, в его багровых глазах мелькнул нездоровый интерес, смешанный с настороженностью.
— Какое?
Лена посмотрела ему прямо в глаза, в этот адский багровый огонь, и выдохнула то, что боялась даже думать:
— Не забирай у меня детей. Никогда. Позволь мне... быть их матерью.
23 Время
Слова Лены повисли в предрассветном воздухе, как удар кинжалом. Арман замер, будто его облили ледяной водой.
"Не забирай у меня детей".
Каждое слово жгло, оставляя в душе болезненную рану. Неужели она считала его настолько чудовищным? Монстром, способным разлучить мать и детенышей?
Он смотрел на нее, на ее вжавшуюся в землю позу, на пальцы, вцепившиеся в рубаху, и в его глазах смешались шок, боль и что-то еще... глубокая, щемящая жалость.
— Я... я никогда не заберу у тебя детей, — его голос прозвучал хрипло, сдавлено, словно ему перехватило горло. Он сделал шаг вперед, но Лена инстинктивно отпрянула, и он замер. — С чего ты это вообще взяла, Птичка? Откуда такие мысли?
Девушка опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд, полный непонятной для нее муки. Ее пальцы нервно теребили грубую ткань рубахи, скручивая ее в жгуты. Голос ее, когда она заговорила, был тихим и прерывистым, словно она выдавливала слова сквозь ком в горле:
— Я... я читала. Собирала информацию, когда поняла... что происходит, — она сделала глубокий, дрожащий вдох. — По статистике... дети оборотней... они почти всегда остаются с родителем-оборотнем. Или с матерью, если она... одна из вас. Человека... — она сглотнула. — Человека просто... отсекают. Не дают видеться. Говорят, что так бывает только с теми, кто... не истинная пара волка. Что это... ошибка природы. Исправимая.
Она рискнула поднять глаза. В них, сквозь завесу страха и недоверия, теплилась крошечная, хрупкая надежда. Как последний лучик солнца в грозовой туче. Она ждала его опровержения. Ждала, что он назовет это