Он поднялся с кресла. Движение было плавным, контролируемым, но внутри все дрожало. Он подошел к кровати, остановившись в шаге от нее. Его тень накрыла девушку.
— Лена, — его собственный голос звучал чужим, натянутым от сдерживаемой силы. Он смотрел на ее опущенную голову, на трепещущие ресницы. — Хочешь... я помогу тебе? Снять... напряжение?
Она медленно подняла на него взгляд. В ее карих глазах не было былого льда или ненависти. Был страх — животный, первобытный страх перед ним, перед его силой, перед памятью о насилии. Но под ним — та же невыносимая потребность, что изводила ее изнутри. Она искала в его глазах ответ. Искала правду.
— Ты... — она сглотнула ком, голос сорвался. — Ты не сделаешь мне больно? Снова?
Вопрос ударил его сильнее кулака медведя. Он увидел в ее глазах не просто вопрос — всю ее травму, весь ее ужас, сконцентрированный в этой одной фразе. Снова. Это слово переломило что-то внутри.
Никогда. Никогда больше. Клянусь своей жизнью, жизнью наших детей, всем, что у меня есть.
— Никогда, — прошептал он. Голос был хриплым, но каждое слово падало ясно, как клятва, высеченная в камне. — Никогда, Птичка. Больше никогда.
Она смотрела ему в глаза, долго, пронзительно. Искала ложь. Но находила только ту самую стальную решимость и... боль. Боль за нее. Потом ее ресницы дрогнули. Она кивнула. Один раз. Коротко. Почти незаметно. Согласие.
Его рука, прежде чем он осознал движение, поднялась. Не чтобы схватить, а чтобы коснуться. Кончики пальцев легонько, с невероятной осторожностью, коснулись ее пылающей щеки. Кожа под пальцами горела. Арман не помнил, как оказался рядом. Как его колени уперлись в край матраса. Мир сузился до точки — до ее глаз, до ее губ, до этого кивка. Он наклонился. Медленно, давая ей время отпрянуть, крикнуть, ударить. Она не сделала ничего. Только смотрела.
Его губы коснулись ее губ. Легко, неуверенно, вопрошающе. Не поцелуй насильника, не поцелуй хозяина. Поцелуй просящего прощения. Поцелуй человека, стоящего на краю пропасти и видящего единственный мост — ее доверие.
Она не ответила сразу. Замерла. После ее губы дрогнули под его. Сдались. Отозвались. Сначала робко, неумело. Потом сильнее. Глубже. Выдох вырвался у нее, не стон, а скорее... облегчение. Ее руки поднялись, запутались в его волосах, притягивая ближе.
Арман почувствовал, как что-то внутри него с грохотом рушится. Стена. Ледяная стена, возведенная между ними. Ее ответный поцелуй, ее руки в его волосах — это было больше, чем согласие на близость. Это было начало капитуляции перед связью. Перед ним.
Она позволяет... Она хочет...
Он не сдерживался больше. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но все так же осторожным. Он чувствовал вкус ее слез — соленый. Ее желания — сладкий. Его руки скользнули с ее лица вниз к вороту рубашки. Пальцы нащупали ткань, дрожа от нетерпения и страха сделать что-то не так. Он потянул. Пуговицы расстегнулись одна за другой под его дрожащими пальцами, обнажая гладкую кожу груди, упругие, изменившиеся формы под тонкой тканью лифчика. Ее дыхание участилось, прерывистые вздохи смешивались с его хриплым рычанием где-то глубоко в груди. Он наклонился, целуя ее шею, обнаженное плечо, чувствуя, как под кожей пульсирует его метка, отзываясь на его прикосновения жаром.
Он забрался на кровать осторожно, стараясь не давить на нее весом, продолжая покрывать ее лицо, шею, плечи поцелуями. Его рука скользнула под расстегнутую рубашку, ладонь легла на ее живот, почувствовав под тканью твердую, теплую выпуклость — их детей. Волна нежности, острая и всепоглощающая, смешалась с желанием.
Мои. Все мое. Моя Пара. Мои щенки.
Лена выгнулась под его прикосновениями, тихий стон вырвался из ее груди. Не от боли. От нахлынувшего ощущения, от сдачи контроля, от странной пугающей безопасности в его объятиях. Ее руки скользнули по его спине, впиваясь в ткань рубашки, притягивая его еще ближе, растворяя последние сантиметры между ними. Воздух палаты гудел от их прерывистого дыхания, от запаха их желания, от немого обещания того, что должно было случиться дальше.
55 Всегда
Их дыхание сплелось в единый прерывистый ритм, наполняя тишину палаты шелестом и гулом крови в ушах. Арман чувствовал каждое биение ее сердца под своей ладонью, прижатой к ее животу — этот твердый, живой компас их будущего. Его губы скользили по ее шее вдоль пульсирующей алой метки, вызывая тихие, сдавленные стоны. Его пальцы, дрожащие от сдерживаемой силы и нежности, наконец нашли край лифчика. Не рванул, не сорвал. Словно распуская невидимые узлы, он расстегнул застежку. Ткань упала, обнажив тяжелую изменившуюся грудь, чувствительные, налитые соски. Его дыхание перехватило.
Боги, она прекрасна. Совершенна. И доверяет… Доверяет мне сейчас. Это чудо.
Он боялся дышать, боялся спугнуть хрупкость момента. Его губы опустились на один напряженный бугорок, ладонь согрела другую грудь. Лена ахнула, выгнувшись всем телом, ее пальцы впились в его плечи не от боли, а от нахлынувшей волны ощущений.
— Арман… — ее голос был хриплым шепотом, больше похожим на стон. — Так… Так хорошо… Не останавливайся…
Ее слова, ее просьба, подожгли в нем последние остатки сомнений. Его рука скользнула ниже по ее боку к бедру, к поясу пижамных штанов. Она встретила его движение, помогая стянуть ненужную ткань, сбрасывая ее с ног. Он последовал ее примеру, его собственная одежда казалась вдруг невыносимой преградой. Теперь их разделяли лишь сантиметры воздуха, раскаленного их телами и желанием.
Он опустился между ее бедер, его взгляд скользнул по ее телу: по изгибам, по животу к самому центру, где ее тело уже было готово принять его, влажное и пульсирующее.
Моя. Вся моя. Не по праву силы, а по воле.
Сердце сжалось от нежности, смешанной с всепоглощающей жаждой. Он наклонился не к ее губам, а ниже. Его поцелуй лег на внутреннюю поверхность бедра, нежный, вопрошающий. Она вздрогнула, но не отпрянула. Наоборот, ее бедра разомкнулись чуть шире, приглашая.
Доверие.
Его язык коснулся ее. Нежно, сначала едва касаясь, исследуя. Вкус ее: чистый, дикий, невыразимо сладкий ударил ему в голову, как наркотик. Он услышал ее сдавленный крик, почувствовал, как все ее тело напряглось в дуге наслаждения. Его руки легли на ее бедра, не сковывая, а лишь направляя, пока его рот и язык творили с ней нечто неописуемое. Он пил ее стоны, ее вздохи, чувствуя, как она тает под его ласками, как волны удовольствия накатывают все сильнее. Он знал ее тело инстинктивно, как свою территорию, ощущал каждую дрожь, каждое сокращение, ведя ее к краю.
— Не могу…