Она через силу натянула улыбку. Я достала телефон. Мы обменялись номерами, допили кофе. Тишина между нами не была неловкой. Она казалась мирной.
Выйдя на улицу, она пошла в сторону остановки. А у меня зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала низкий, бархатный голос, от которого кровь застыла в жилах.
— Зверушка. Скажи мне, какого черта тебя нет на последней паре. Где ты?
Сириус. Мать его, Бестужев. Тебя только мне не хватало для полного счастья.
Я закрыла глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
17
Дорога назад в институт напоминала шествие на плаху. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым, мертвенным стуком. Воздух был холодным и влажным, предвещая скорый дождь, но внутри меня все горело от унижения и злости.
И вот он, как предсказуемый кошмар. Его длинная, черная машина стояла в отдаленном углу парковки, мрачная и одинокая, словно хищник в засаде. А сам он прислонился к капоту, откровенно небрежно, выставив вперед длинную ногу в идеально сидящих черных брюках. В его изящных пальцах дымилась сигарета с тонким, золотым мундштуком. Он медленно выпускал дым колечками, наблюдая, как они тают в сером, низком небе. Картина была до боли отточенной, будто сошедшей со страниц глянцевого журнала о роскошной, бесчувственной жизни.
Он заметил мое приближение еще издалека. Его ледяные глаза, цвета грозовой тучи, сузились, идеальные брови сошлись в легкой, раздраженной складке. Я подходила ближе, чувствуя, как с каждым шагом сжимается желудок, а в горле встает ком.
Он не двигался, лишь наблюдал, пока я не остановилась в паре шагов от него, стараясь не дышать слишком часто.
— И что ты забыла в кофейне с подстилкой медведя? — его голос прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как лезвие. — Информацией делилась или узнавала, как лучше удовлетворять оборотня?
От этих слов у меня перехватило дыхание. Мир на секунду поплыл. Подстилка медведя?
— О чем ты? — выдохнула я, чувствуя, как щеки пылают.
Он лениво затянулся, не сводя с меня взгляда, а затем медленно, с наслаждением, выдохнул едкий дым мне прямо в лицо. Запах был не похож на обычный табачный. Он был более травянистый, горький и резкий, с примесью чего-то дикого и холодного. Я закашлялась, отшатнувшись и отмахиваясь рукой от едкого облака.
— Только не говори, что не знала, — холодно произнес он, и в его глазах читалась ледяная насмешка, — о том, что это подстилка Бранда Мори?
Я застыла, не в силах издать ни звука. Кашель прекратился так же внезапно, как и начался. Я просто смотрела на него, чувствуя, как внутри все обрывается.
— В смысле… Ты хочешь сказать, что она его девушка? — наконец выдавила я.
Он усмехнулся — коротко, беззвучно, и посмотрел на меня так, будто я была последней дурой на свете.
— Какая к черту девушка? Трахает он ее.
Я машинально отступила еще на шаг, нахмурившись. Его цинизм был ошеломляющим.
— Но они же встречаются, правильно? — настаивала я, пытаясь найти хоть какую-то логику в этой мерзости. Я не могла поверить, что все так примитивно. Для отношений, даже таких запретных, нужно нечто большее. Хотя бы чувства. Тем более он — наследник.
Он зло оскалился, обнажив идеально ровные, но от этого не менее хищные зубы.
— Чтобы оборотень встречался с человеком? Нет, Агата. Марать себя о слабую, никчемную плесень вроде вас — это нужно не уважать себя.
Его слова, отточенные и ядовитые, болью отозвались глубоко в душе. Он был так ужасающе неправ.
— То есть ты хочешь сказать, что мы, люди, годимся только на то, чтобы с нами спать? — голос мой дрогнул от возмущения. — Так ты это себе представляешь? Нас что, нельзя любить только потому, что мы физически слабее?
Он смотрел на меня, не моргнув, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, всепоглощающей иронии. На его губах играла та самая порочная усмешка, что сводила меня с ума.
— Вы не только физически слабее, Агата. Вы слабее во всем. А еще вы жаждете лишь наживы. Ищете, кому бы пристроиться получше, обеспечив себе безбедную жизнь. Ваша жизнь коротка, вы слабые и хрупкие, как мотыльки, летящие на огонь. Вы за свою жизнь влюбляетесь бесчисленное количество раз и не брезгуете отдаться каждой своей «любви». Нету у вас ничего достойного внимания.
Каждое его слово было ударом. Он выстраивал стену из грязи и презрения, за которой не видел во мне ничего, кроме шаблона, стереотипа. Меня тошнило от этой несправедливости.
— Ты не прав, — прошептала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Абсолютно не прав. Ты равняешь всех по одному или двум людям, но так делать нельзя. Поступок одного — не показатель человечества.
Он лишь закатил глаза с таким видом, будто я только что прочитала ему азбуку, и, резким движением швырнув окурок в ближайшую урну, бросил:
— В машину. Иди.
Мне хотелось кричать. Хотелось оскорбить его в ответ, доказать, что он слеп и глуп. Но я сглотнула ком в горле и вспомнила утренний разговор с Мирой, ее испуганные глаза и мольбу о благоразумии. Не дергай тигра за усы. Сдержавшись, я молча прошла к пассажирской двери и залезла в салон.
Машина тронулась с места с тихим урчанием мотора. Я уткнулась лбом в холодное стекло, наблюдая, как за окном мелькают унылые институтские корпуса. Но вскоре я поняла, что мы движемся не в сторону его пентхауса. Мы ехали в центр, в сторону самых пафосных торговых галерей города.
— Куда мы едем? — не выдержала я, поворачиваясь к нему.
Он бросил на меня беглый, оценивающий взгляд, скользнувший по моей старой футболке и потертым джинсам с таким презрением, будто я была одета в лохмотья.
— Едем купить тебе приличную одежду.
— Мне нравится моя одежда. Мне не нужна другая, — отрезала я, чувствуя, как закипает.
Он холодно парировал, не отрывая глаз от дороги:
— У тебя нет одежды, чтобы сегодня сопровождать меня в клуб, зверушка.
— Я не собираюсь идти с тобой в клуб!
Видимо, я сказала это слишком громко и резко. В салоне повисла гнетущая тишина, а через секунду на меня обрушилась его альфа-аура. Не та, сдержанная, что была обычно, а тяжелая, удушающая волна чистого гнева. Воздух стал густым, давящим на виски. Он с такой силой сжал руль, что кожа на перчатках затрещала.
— Ты будешь делать то, что я тебе говорю, — прорычал он,