Щеки запылали таким жаром, что, казалось, можно было поджечь наволочку. Стыд и и неловкость смешались в коктейль, от которого кружилась голова.
Но больше всего, сильнее даже стыда, меня поражало его поведение. Оно было… странным. Неузнаваемым. Между тем первым разом, грубым и болезненным актом доминирования, и тем, что случилось прошлой ночью, была целая пропасть. Он был нежен. Внимателен. Он смотрел на меня, и в его глазах не было привычного ледяного презрения, а было нечто сложное, темное, но иное. Я плавилась в его руках, и это безумие, эта греховная страсть, казалось, была на двоих. Мы оба потеряли контроль. Мы оба сорвались с цепи.
Я встала с кровати, и тело отозвалось легкой, приятной ломотой в мышцах, сладким напоминанием о буре. Оно было странно легким, словно меня освободили от гирь, что я таскала в себе вечность. В голове, обычно заполненной роем тревожных мыслей, стояла непривычная, оглушительная тишина. И самое странное — это не напрягало. Словно что-то внутри перещелкнуло, какая-то важная деталь встала на свое место, и механизм, наконец, начал работать так, как должен был всегда.
Под струями душа я стояла, закрыв глаза, позволяя горячей воде смывать остатки сна и напряжение. Вода стекала по коже, на которой еще жили отголоски его прикосновений, и я не пыталась их стереть.
Когда я вышла, завернувшись в халат, Сириус сидел на краю моей же кровати, уткнувшись в экран телефна. Его поза была расслабленной, почти домашней. Он бросил на меня короткий взгляд, и его пальцы не остановились в печати.
— У тебя сегодня нет первой пары. Черных заболела, ее лекцию отменили. Собирайся, поедем завтракать.
Его голос был ровным, лишенным привычного металлического призвука. Просто констатация факта.
Я кивнула и повернулась к пакету с вещами, который он когда-то привез. Мои пальцы наткнулись на розовую толстовку, украшенную блестящими пайетками в виде бабочек. Я достала ее вместе с темно-синими джинсами. Уголком глаза я заметила, как он скривился при виде розового цвета и блесток, и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Ну и что. Это он сам все это купил. Не ему морщиться.
Я сняла халат и быстро надела последний оставшийся целым комплект нижнего белья — черные кружева, тонкие, почти невесомые. Все остальное, и мое скромное, и его дорогое соблазнительное, он в порывах страсти или гнева благополучно изорвал в клочья. Мысль о том, чтобы заехать в общагу и забрать оттуда уцелевшие мои вещи, снова всплыла в голове. Если Бестужев и дальше будет с таким энтузиазмом раздевать меня, скоро ходить будет просто не в чем. О чем я только думаю…
О подработках, на которые я ходила, чтобы купить нормальные вещи и ноутбук наконец для учебы, теперь можно было забыть. Вряд ли он теперь меня куда-то отпустит. Эх, а на выходные я так хотела к маме съездить… Как бы его уговорить?
Он зашел в комнату, прервав мои размышления, и кинул на кровать сверток темной ткани.
— Сними этот блевок единорога и надень это. Заедем, купим тебе нормальные вещи после завтрака.
Я подняла сверток. Это была толстовка угольно-черного цвета, свободного кроя, из легчайшего хлопка. Никаких надписей, никаких страз. Просто качественная, дорогая вещь, пахнущая им.
— Я… я могу после пар зайти в общагу и переодеться, — неуверенно предложила я.
— Зачем тебе в общагу? — он поднял бровь. — Я думал, ты все вещи сюда забрала. — Он кивнул на мою старую сумку, одиноко стоявшую в углу.
— Нет, не все забрала. Там кое-что осталось. То, что мне нужно.
— Что? — он скрестил руки на груди, и смотрел в ожидании ответа.
Мои щеки снова предательски залились румянцем. Я опустила голову, разглядывая узор на ковре, и прошептала так тихо, что сама еле услышала:
— Нижнее белье.
— Тебе же привезли нижнее белье, — он кивнул на злополучный пакет.
Я, стараясь сохранить подобие достоинства, аккуратно сложила свой халат и полотенце.
— Да, вот только ты порвал практически все. И мое, и то, что привозили. У меня остался только один комплект. И он сейчас на мне.
Его взгляд, тяжелый и горячий, медленно прошелся по мне, будто ощупывая меня через ткань джинсов и тонкое кружево. Он хрипло, с какой-то заторможенностью, произнес:
— Ну, тогда заедем и возьмем вещи и белье. Все, пошли, Агата.
Дорога до кафе прошла в полном молчании, но оно было иным — не гнетущим, а задумчивым. Я украдкой наблюдала за ним. Он вел машину одной рукой, его профиль был четким и спокойным. В нем не было и намека на ту ярость, что обычно клокотала под кожей. Он не рычал, не сверлил меня взглядом, готовым испепелить. Такое ощущение, что после проведенной вместе ночи в нем что-то переключилось, какая-то шестеренка встала на место. Он стал… спокойнее. И это пугало больше, чем его гнев.
В кафе он сам сделал заказ, не спрашивая меня. Официант принес два кофе и две огромные, румяные булочки с корицей, обильно политые белоснежной глазурью. Аромат был божественным, сдобным, согревающим душу. Я не заметила, как съела свою, отламывая еще теплые, тающие во рту кусочки и закрывая от наслаждения глаза. Это было настолько вкусно, что я не сдержала тихого, блаженного стона. Отпила глоток горячего кофе, обжигая язык, и подняла взгляд на Сириуса.
Он смотрел на меня. Не отрываясь. Пристально и как-то… странно. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но без привычной критики. Потом он молча взял свою нетронутую булочку и пододвинул ее ко мне через стол.
Я смущенно посмотрела на него.
— Ты что, не хочешь?
Он отпил свой черный кофе, без сахара, без сливок, и слегка хрипло произнес:
— Не очень люблю сладкое.
Я подумала, что он все-таки немного странный. Зачем тогда заказывать? И как вообще можно не любить такое великолепие? Мне казалось, ни один торт в моей жизни не мог сравниться с этим простым, но идеальным творением.
Мы засиделись, и до магазина перед парами добраться не успели. Когда мы подъехали к институту, Бестужев, к моему удивлению, не стал парковаться у главного входа, выставляя меня на всеобщее обозрение. Он свернул за угол и остановился у заднего входа, в тени старого клена.
Он достал из бардачка тот самый металлический флакон с «Призраком» и