Но он ведет себя совершенно иначе. Его губы трогает та самая, знакомая, порочная усмешка, но в глазах нет жестокости. Он коротко, почти по-домашнему, чмокает меня в губы.
— Хорошо. Я отвезу тебя к ней завтра утром и заберу в воскресенье в обед. Ты можешь побыть с мамой. Но при одном условии: ты будешь постоянно на связи.
Я уставляюсь на него, не веря своим ушам. Это слишком просто. Слишком... нормально.
А он, не добавляя больше ничего, заваливается рядом, набок. Его рука, сильная и теплая, скользит под мою талию, и он притягивает меня к себе так, что моя голова падает на его плечо, а щека прижимается к его груди. Я слышу ровный, мощный стук его сердца.
Что с ним происходит?
Ответа я не знаю. Но знаю одно: впервые за все время, проведенное с ним, в этой тишине, под мерный ритм его сердца, я чувствую нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. Словно все страхи и тревоги на мгновение отступают, оставляя после себя лишь усталость и странную, зыбкую надежду.
Может быть, он правда изменился? Может быть, эти отношения — не игра?
И пока его пальцы медленно водят по моей спине через ткань халата, я позволяю себе на минутку закрыть глаза и просто почувствовать это хрупкое, почти нереальное затишье.
* * *
— Ох, Агата, я так рада, что ты приехала! Когда мы в последний раз сидели вот так на кухне, как мама и дочка?
Я сижу на кухне, забравшись с ногами на старое кресло, и смотрю, как мама увлеченно переворачивает блины на сковородке, подкидывая их, тут же берет в руки вилку с насаженным кусочком сливочного масла и обмазывает уже снятые с огня горячие блины. На всю кухню стоит запах. Сладкий, ванильный, жирный. Знакомый с самого детства. Я обожаю мамины блины, безумно их люблю.
А мама не очень любила их готовить, потому что, как она говорила, возиться долго, а съедаются быстро. К тому же, она — перфекционист до костей. Ей нужны были исключительно тоненькие и кружевные блины, чтоб как ажурные салфеточки, и желательно все в масле и со сметаной. Дедушка такие тоже любил.
Бестужев, как и обещал, привез меня утром с портфелем к маме. И прежде, чем я вышла, он опять спросил: «Ты ничего не забыла, Агата?» Я повернулась и, не успев ничего сказать, получила легкий поцелуй в губы. До чего же непривычно. Пожала ему, хороших выходных... и убежала к маме, надеясь, что она не ждала около окна.
Я все еще напряжена. Все еще жду, что он в один простой момент взорвется и скажет: «Ты действительно в это поверила? Зверушка, ты в своем уме?» Мне кажется, что это разобьет меня на части. Я ведь действительно поверила. И сейчас верю.
И это поражает меня до глубины души. То, как мое сердце начинает биться от одного его жаркого взгляда. Как я уснула, так и не сняв халат, а проснулась обнаженной, прижатой к нему. Но он не стал ко мне приставать. Обнял, потрогал... и я чувствовала, как он возбужден. Но он не тронул меня. Поцеловал — да. Но, между нами, ничего такого не было. Хотя его возбуждение выдавало все его мысли и желание с головой. Но он не взял. Не тронул. Это окончательно разорвало все шаблоны.
Я отвлекаюсь от мыслей, слыша мамин голос:
— Ну, Агаточка, расскажи, как учеба? Расскажи мне всё, у вас там в институте всё в порядке? Слышала, скандал какой-то был с девочкой и этим... как его... — она пощелкала пальцами в воздухе, задумываясь, а потом произнесла: — А, точно! Парнишка-оборотень, Медведь. Мори. Скандал какой-то был очень сильный. Девчушка арбитрам нажаловалась, вроде как он ее насильничал...
Мама все кидает намеки. Пытается выяснить. Явно не про Лизу и ее отношения с Брандом Мори. Пытается выяснить, не приставал ли ко мне кто из оборотней.
Ох, мама, если бы ты знала. Но нет. Мама об этом не узнает. Никогда. Не узнает о том, что меня связывает с Сириусом Бестужевым.
Я прочищаю горло, отпивая чай, и произношу:
— Да, я тоже слышала эту историю. Если честно, мам, не углублялась. Я достаточно много пропустила, когда болела, и единственное, чем забита моя голова, это учебой.
Вру. Вру безбожно. Но выбора другого нет. Не рассказать же ей правду. Она кивает на мои слова, но все равно кидает на меня странные взгляды. А потом вдруг произносит:
— А мальчик у тебя никакой не появился? Может, общаешься с кем-нибудь? У Миры, у твоей, как дела? А ведь вы с тобой в одном институте учитесь и общаетесь?
Тяжело выдыхая, я произношу:
— Мира переехала с семьей. Ну, вроде как скоро должна приехать обратно. Не знаю, пока не списывалась с ней. Может, напишу ей сегодня. Мы стали реже общаться.
И это правда. Наша такая крепкая дружба казалось, разбивается на осколки. От тех событий, что происходят в моей жизни, и в ее тоже. Интересно, как там Владлен? Он добился очень хороших высот. Если сейчас он станет альфой другого клана, он будет на одной ступеньке с Бестужевым.
Мы проговариваем с ней до обеда, а потом мама засобиралась на почту — ей должна была прийти посылка. Я хотела прогуляться с ней, но она сказала, что сейчас вернется. Я пожала плечами и зашла в свою старую комнату. Оглядываю ее, ложусь на свою кровать.
Все здесь такое знакомое и одновременно уже далекое. Комната моего детства. Здесь я выросла. Она была моей с 10 лет. Своя собственная комната. Я знала, что у многих детей этого не было, и была благодарна судьбе за то, что не оказалась в детском доме. Там бы мне пришлось тяжело.
Навряд ли кто-то бы возился со мной. Навряд ли бы кто-то заботился обо мне так, как это делала мама. И навряд ли с моим характером я бы когда-нибудь завела друзей.
До сих пор не дает покоя то, что мы выяснили с Сириусом о моем шраме на спине. Интересно, все же, если удастся удалить часть кожи, вернутся ли ко мне воспоминания? Я до сих пор не понимаю, зачем обычному человеческому ребенку делать такую процедуру.
Ведь и правда, я помню, как тяжело мне было в то