Прокручиваю еще и еще раз последнюю сцену.
«Фел, ты что, спишь со своей горничной?».
«Уже нет».
И я получаю по ебальнику.
Растираю руками лицо.
Сука. Как же я сразу не догадался?
Она меня поняла. Она поняла нас с Ариной.
Девушка, которая знает китайский, не может знать русский? Еще как может.
Это обрушивается как лавина. Отматывается в ускоренном темпе в обратном порядке.
«Я не взял у нее рецепт этого блюда... Голубки...»
«Что это за песня про лучик? — Мне ее бабушка пела». «Откуда твоя бабушка? — Из Лейпцига». «Звучит как немецкий марш «Слава Пруссии...»
Нет, звучит как тупой и еще тупее.
Ну не ебучий случай? Хоть берись блядь и бейся головой о каждую из стен. Подсказки сигналили мне красными мигалками, но я жрал все до последней крошки, что скармливала мне умница Берта.
Потому что было вкусно...
Представляю, как она надо мной потешалась, эта Берта-Роберта. Наверное у меня и правда вся кровь из мозгов в член стекла, если я не замечал очевидного.
Только зачем она по-настоящему сюда приходила? И почему по-настоящему ушла?
Тянусь к телефону, чтобы нажать на вызов Энцо Тальоне — главной ищейки фамильи Ди Стефано. Беру в руки, кручу и отбрасываю.
Спустить Тальоне с цепи все еще не поднимается рука, не знаю на сколько еще хватит выдержки. Энцо и его люди полностью отмороженные, безжалостные и опасные. Они стоят номером один в списке приглашенных на остров.
В конце дня звонит Арина.
— Феликс, Демид просил передать оригинал договора, он улетел в Амстердам. Я завезу в офис?
Стою на пороге, смотрю на часы.
— Я уже уехал. Давай, я сам заеду завтра?
— Я как раз в центре, поехала за покупками. Можем встретиться.
У меня нет особого настроения ни с кем встречаться, но к Ари это не относится.
— Приезжай тогда в особняк, я подпишу документы, передашь Демиду. Можем поужинать, раз ты сегодня беспризорная.
Звоню Луиджи, даю распоряжение накрывать ужин на двоих.
В особняк мы приезжаем почти одновременно. Сначала проходим в кабинет, обмениваемся документами, чтобы не откладывать на потом. Затем ужинаем на террасе. И переходим в гостиную пить чай.
Я ненадолго отвлекаюсь, сижу на диване на расслабоне. Не хочу рассказывать Ари про Роберту, здесь слишком много того, в чем мне надо разобраться самому.
Арина встает, прогуливается по гостиной.
— Смотри, Феликс, откуда они взялись? — показывает на сложенные аккуратной горкой альбомы. — Их раньше здесь не было.
— Не знаю, наверное прислуга перебирает старые вещи, чтобы отнести на чердак, — встаю с дивана и подхожу ближе. — Это не мои, я их раньше не видел. У мамы где-то были старые альбомы, но они куда-то подевались. Давно, еще когда она умерла. Я вообще не люблю пересматривать фотографии, это навевает тоску.
Арина берет верхний альбом в кожаном переплете, открывает.
— Это же Винченцо! Какой он здесь молодой! Боже, как вы с ним похожи, Фел!.. Фел... — ее голос меняется. — А что здесь делает фото этого мальчика, сына твоей горничной? Или это... Господи, Фел...
Она ахает, поднимает на меня глаза, полные слез. В ее взгляде столько всего намешано — и испуг, и сочувствие, и боль, что я едва успеваю выхватить выскальзывающий из ее рук альбом.
Арина закрывает руками лицо, а я смотрю на старые фотографии. Смотрю и не верю.
На них молодой отец, он и правда похож на меня. Только прически у нас разные. У меня стрижка короче. А у отца пышная шевелюра, которую он зачесывает на пробор.
Отец держит на руках маленького мальчика, и стены вокруг опасно пошатываются, потому что парня действительно можно было бы принять за Рафаэля. Если бы не короткие волосы.
Мать и в детстве меня коротко стригла. А у Раэльки торчат непослушные вихры, они больше этим похожи с Винченцо...
Еще одно фото, где я бегу, а отец на меня смотрит. Затем фото, где мы с мамой, где я один. Снова с отцом. Это я. Знаю точно, что я. Но на каждом снимке вместо себя я вижу малого Рафаэля.
У меня трясутся руки, когда перелистываю страницы.
— Фел, я говорила тебе, что у вас одинаковые ямочки, — слышу жалобный голос. Только слышу, потому что на какое-то время слепну.
У меня перед глазами малой Рафаэль. Болтает ножкой на низенькой скамейке. И ОНА сидит перед ним на корточках. Поправляет ему сандалик, ерошит волосы, целует щечки, носик.
«Мой драгоценный, мой махр...»
Махр, блядь. Махр!
— Феликс, — Арина хватает меня за рукав, — скажи, он не может быть твоим братом? У них с Маттео один диагноз...Но Винченцо никогда бы не бросил своего ребенка! Он же твой, да?
Закрываю глаза. Я готов ее убить. Если бы сейчас я ее увидел, сразу бы убил.
Как она посмела, чтобы мой сын называл меня «синьол»?
Как она блядь посмела?
Кем бы она ни была.
Я не могу дышать. Голова кажется объята пламенем, в груди жжет, легкие тоже выжгло к херам. Кислорода не хватает.
— Нет, Ари, — хриплю, — Раэль не сын Винченцо. Я знаю точно. Она не Роберта. Она сделала пластическую операцию в Турции и подменила документы настоящей Роберты Ланге. В Потенцу приехала вступать в наследство уже беременной. Отец ее впервые увидел на крещении Кати, Берта специально туда приезжала. И на наше с тобой венчание приезжала. И на вашу с Демидом свадьбу.
— Так кто она, Феликс? — спрашивает Арина, со страхом заглядывая мне в глаза. Наверное уверена, что я слетел с катушек.
И я полностью подтверждаю эту уверенность, когда беру ее руки в свои.
— Я не знаю, Ари. Клянусь, я не знаю. Но я догадываюсь. За руль не садись, водитель тебя отвезет.
— Ты куда, Феликс? — кричит она вслед встревоженно. — Тебе тоже за руль лучше не садиться.
Отмахиваюсь. Может и лучше. Но если я не сожму руками руль, то я точно сожму чье-то горло.
Поэтому сам сажусь на водительское сиденье, выезжаю за ворота и направляюсь к дому Коэнов.
Глава 46
Феликс
Отъезжаю от особняка и минут через пятнадцать съезжаю на обочину. Мне надо успокоиться, Перед глазами пляшут черти, голова объята огнем, руки сжимают руль так, что скоро из него потечет сукровица.
Или из них.
Уверен, если бы сейчас встал под холодный душ, я бы задымился.
Отпускаю руль, и пальцы начинают мелко подрагивать.
«Он не будет по нам плакать. Я горничная, а ты сын горничной».
Как ты посмела ему такое сказать? Он и мой