— Да, конечно.
— Скажите, не бредил ли месье Дюбуа? Знаете, бывает, в горячке люди произносят какие-то слова, имена…
— Да, он шептал что-то похожее на «семь» или «семи…». Но потом, когда ему стало лучше, я спросила его, что означали эти слова. Но он не смог ответить. — Сестра помолчала и добавила: — Или не захотел.
— Вы упомянули обо всех посетителях? Больше никого не было?
— Никого… Ну, если не считать священника.
— Священника?
— Да, из русского храма.
— Какого? — Клим выпрямился от удивления.
— На рю Дарю 12 есть русская церковь святого Александра. Священник из того храма исповедовал господина Дюбуа.
— Кто-нибудь ещё, кроме них, присутствовал при этом?
— Нет, — покачала головой Клотильда. — Тайна исповеди не может быть нарушена.
— А как звали того православного батюшку, не помните?
Она посмотрела в сторону, силясь вспомнить, а потом ответила:
— Мишель. Да, отец Мишель… Ну и нотариуса приглашали, понятное дело.
— А где похоронили Дюбуа?
— Тело пролежало в морге неделю, и вчера его передали похоронной команде кладбища Ла-Виллет. Тамошний сторож знает, в какой могиле он упокоился.
В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. В дверном проёме, как в картинной раме, появился мужчина в белом халате.
— Сестра Клотильда! — строго приказал он. — В операционную. Срочно. Привезли больного. Резаное брюшное. Бланш — на перевязочную, вы — ко мне.
— Да, доктор, — откликнулась она, надевая на запястья резиновые манжеты и, смущённо кивнув Ардашеву, произнесла: — Простите, мсье. Я должна идти.
— Разумеется, — ответил он и поднялся.
Белый фартук мелькнул в дверях и исчез в коридорном пространстве. Где-то далеко заскрипели колёса тележки и послышались слова, чуждые той части общества, где не знают, что такое человеческое горе.
Ардашев закрыл блокнот, вышел в коридор и остановился у окна. На дворе по-прежнему ворковали голуби. Город жил. Рядом с ним притаилась смерть. И Ангел — сестра милосердия, прекрасное, почти небесное создание, наделённое, по слухам, властью над людскими судьбами, — тоже находилась рядом. Клим вдруг неожиданно для самого себя перекрестился и зашагал к выходу.
Глава 6
Тайна исповеди
Дипломат покинул больницу и попал в иной, шумный мир. По улице ползли конки и тащились омнибусы, торопились кареты и коляски, и возницы, вечно споря за дорогу, лениво переругивались друг с другом.
Клим поднял трость. Из цепочки экипажей вывернул один — с тёмным кузовом и лакированными дверцами. Кучер склонил голову и спросил:
— Куда, месье?
— На рю Дарю, к русской церкви, — пояснил Ардашев. — Да поживее.
Кнут свистнул, лошади рванули с места. Колёса застучали по булыжнику. Фиакр, обогнув светло-зелёную колонну Морриса с афишей знаменитого театра-варьете «Фоли-Бержер», выкатился на бульвары: сперва — на широкую, прямую линию бульвара де Страсбург, затем — на изрезанные волной людских потоков Гранд-Бульвары. Над «Бульоном Дюваль» парил запах дешёвого супа, у «Колбасной лавки» розовели в окне окорока, рядом висела вывеска самого модного мастера света и тени — «Фотография Надара».
На бульваре де Бонн-Нувель уставшие лошади конок тащили вагоны с пассажирами. По двум сторонам пестрела вереница лавок: «Шляпки», «Парфюмерия», «Книги». На Итальянском бульваре перед кафе «Кардинал» в белых фартуках суетились официанты, лавируя с подносами между столиками клиентов. Щегольские фигуры французских господ в котелках и лёгкие ткани дамских платьев, поддерживаемые сзади турнюром, отлично вписывались в живую картинку большого города.
Фиакр миновал бульвар Монмартр, и из полутьмы каштанов выкатилась площадь Оперы. На ней, как в театральном зале, тяжело и торжественно сидело здание Гарнье — с бронзовыми Пегасами на углах, с позолоченными масками и статуями муз, с его парадной лестницей, будто приглашавшей блеснуть вечерним туалетом.
У «Кафе де ля Пэ» под тентами шумело парижское общество: цилиндры, вуали, галуны, пунш и мороженое. Где-то рядом из окна лился вальс из «Фауста», одинокая скрипка вела мелодию. Впервые Клим услышал его в прошлом году, когда, распутав тайну исчезновения русского дипломата [39], смог позволить себе отдохнуть и посетить Венскую придворную оперу.
На площади Мадлен стояла одноимённая церковь, больше похожая на греческий храм, чем на христианскую обитель: её колоннада и тяжёлый фронтон являлись чистым воплощением имперского духа Парижа, видевшего когда-то себя новым Римом. Отсюда дорога пошла легче и свободнее: бульвар Малезерб, обсаженный платанами, простирался в сторону богатых кварталов. По обеим сторонам — правильные фасады новых османовских [40] домов с коваными балконами и пилястрами.
У открытых ворот старик продавал шарики мороженого, и мальчишки, приплясывая от нетерпения, совали ему медяки. Встречный омнибус, гремя колёсами, остановился у столба, и кондуктор прокричал маршрут.
Вдруг впереди, над крышей ровного, ничем не примечательного серого дома, вспыхнуло солнечное пятно, а за ним — купола. Золотые главы православной церкви выросли над рю Дарю неожиданно, словно шлемы сказочных русских витязей.
— Приехали, месье, — обернулся кучер, придерживая вожжи. — Русская церковь.
Ардашев расплатился, прибавив несколько сантимов за расторопность. Фиакр, легко качнувшись, укатил дальше, а Клим, поднявшись на две низкие ступеньки, вошёл в притвор.
Русская церковь Святого Александра Невского, возведённая в конце 1850-х и освящённая в 1861 году, стояла здесь как диковинный, но вполне желанный гость французской столицы. Фасад со стрельчатыми кокошниками и полукружиями украшений, узкая шатровая колокольня с часовней под ней, позолоченные луковицы — всё это странным образом сочеталось с французской каменной строгостью округи. 22 августа 1883 года именно в этом храме отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, похороненного затем в России.
Изнутри тянуло воском, ладаном и прохладой. Лампады мерцали у киотов, высекая в полутьме маленькие созвездия. Белые стены несли на себе ряды образов. Высокий резной иконостас, привезённый из России, сиял потускневшей позолотой. На Царских вратах изображались Благовещение и четыре евангелиста в круглых вставках. Над ними — «Тайная вечеря». Роспись купола терялась в высоте, а каждый шаг под сводом отзывался гулким эхом.
Клим перекрестился по-православному — размеренно, с поклоном. Подойдя к свечному ящику, он купил тонкие восковые свечи, вставил в подсвечник у образа Спасителя все три, зажёг их от уже горящей и тихо произнёс:
— За здравие раба Божия Пантелея Архиповича. — Пламя шевельнулось и стало ровным. — Рабы Божией Ольги Ивановны… — он перевёл взгляд на Богородицу, — и рабы Божией Глафиры… — уголок губ дрогнул, будто улыбнулся воспоминанию. — Тётеньки Глаши.
Он постоял, давая огонькам утвердиться, и прежде чем отойти, перекрестился ещё раз.
По правую руку от иконостаса из боковой двери вышел священник в чёрной рясе. Он был сухощав и держался прямо, шагал неторопливо и уверенно.
Клим сделал шаг и благоговейно склонил голову.
— Батюшка, благословите, — произнёс он негромко.
— Бог благословит, — ответил священник, широким жестом осенив пришедшего крестным знамением.
Ардашев