Коляска ждала в тени каменного забора. Кучер, подперев щёку кулаком, дремал, но, заслышав шаги, проснулся.
Экипаж тронулся и вскоре побежал по городу. Париж уже подёргивался лиловой дымкой вечера, и у горизонта небо окрасилось в сиреневые тона. По бульвару, тяжко дыша, тащил вагоны паровой трамвай кольцевой линии, срываясь на короткий свист перед остановками. Тяжёлые омнибусы и сновавшие меж ними лёгкие чёрные фиакры, похожие на скарабеев, наполняли проспект движением.
Роллеты со скрежетом опустились сразу на нескольких витринах: ювелирная, табачная, обувная, винная… Последним закрылся часовщик. В витрине булочной под стеклом золотился одинокий багет, а фонарщик на углу длинным шестом разжигал один за другим газовые рожки, и они вспыхивали жёлтыми медальками в густеющем от сумерек воздухе.
Клим откинулся на сиденье, поигрывая ручкой трости. Кладбищенская картина не выходила у него из головы. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что…
Неожиданно его мысли сложились в стройную и логичную мозаику, как кусочки стекла в калейдоскопе: букетик полевых цветов и огарок свечи, вдавленный у безымянной могилы, и — самое главное — время. «Ну конечно! Всё так и есть! Сегодня — одиннадцатое июля. Считая от второго числа — дня смерти Дюбуа — это девятый день, когда православные молятся о душе усопшего. Французы так не делают. У них нет ни девятого, ни сорокового дня поминок. Поминовение в этих краях иное, общенародное. Для этого есть День Всех Святых, первого ноября, и День всех усопших верных, второго. В Париже это знают все, даже мальчишки, что продают хризантемы у ворот кладбищ. Значит, тот, кто пришёл сегодня к свежей могиле и поставил свечу, сделал это не по французскому обычаю, а по русскому».
Клим улыбнулся своим мыслям и закурил. Он прихватил с собой всего две пачки папирос, но оказалось, что «Скобелевские» продавали даже в Париже. И это не могло не радовать.
Минут через пять коляска, громыхнув колёсами, въехала на бульвар и вскоре остановилась у доходного дома, ставшего теперь его обителью. На первом этаже, занимаемом бистро, висела потемневшая от времени вывеска «У Леона».
Он отпустил извозчика и зашёл внутрь. Там пахло жареным луком, мясным бульоном и дешёвым вином. К этим ароматам примешивался негромкий гул голосов и звон стаканов. В тусклом свете газовых рожков, пробивавшемся через сизый табачный дым, блестела длинная барная стойка.
— Добрый вечер, месье, — поклонился хозяин в орлеанском переднике. — Что желаете?
— Что-нибудь простое, — ответил Клим. — Луковый суп. Малый бифштекс. Картофель. Немного салата. И графинчик красного. На десерт — если есть — абрикосовый тарт. И кофе.
— Всё будет, — кивнул тот.
Суп принесли первым — густой, янтарный, с корочкой расплавленного сыра и ломтем хлеба, подрумяненным до хруста. Он обжёг язык самым краешком, как принято в подобных бистро. Бифштекс — ровной прожарки, с соком, который выступил на надрезе, и с гарниром из варёного картофеля, облитого растопленным сливочным маслом. Рядом — листья нежного салата. Вино подали простое, терпкое, такое пьют бокал за бокалом, не задумываясь о букете.
Абрикосовый тарт удивил свежестью — липкий от тёплого сиропа ломтик пахнул летом, и Клим невольно вспомнил абрикосы в отцовском саду на Барятинской, в Ставрополе: огромные, жёлто-розовые, при сильном ветре перезревшие плоды падали с макушки дерева на землю и лопались от скопившейся в них ароматной, налитой соком спелой мякоти.
Потом настал черёд кофе. Как и положено, он был крепок и густ, как дёготь.
Клим расплатился, оставил на чай и вышел. Вечер окончательно вступил в свои права. Газовые рожки под окном шипели тихо. Над крышами, там, где луна ещё не решалась явиться, властвовали сумерки.
В доме мадам Маршан, на верхней площадке, прошуршала циновка и кто-то тихо кашлянул, затворяя дверь.
Квартира встретила постояльца чистотой и долгожданным покоем. За окном маячила тёмная листва каштанов. Раздевшись, он направился в душевую. Холодная вода сначала резанула, а потом, смешавшись с тёплой из бака, пошла ровно. С большим удовольствием Ардашев смыл с себя душистым мылом запах больничной карболки, церковного ладана и кладбищенской пыли.
Вернувшись в спальню, он задёрнул портьеры, и комната наполнилась мягким полумраком. Латунная кровать манила белизной покрывала. Клим улёгся, почувствовав, как тело наконец отдало усталость пышной перине. Сон пришёл быстро, словно кто-то неведомый, милостиво улыбнувшись, повёл его за собой в мир грёз.
За окном кипела ночная жизнь Парижа: шарманщик, опоздавший к вечернему променаду, уже выжимал из своего механического инструмента какую-то грустную мелодию и получал медяки от влюблённых парочек, фланирующих мимо. В кафе соседнего дома до позднего вечера хохотали и что-то громко обсуждали весёлые мужские и женские голоса. Издалека донёсся свист паровоза. Первый день, прожитый Ардашевым на французской земле, заканчивался весьма успешно.
Глава 8
Рю де Гренель, 79
I
Солнце только поднималось, и на улице Монсёр-ле-Пренс густые каштаны отбрасывали пока ещё длинные косые тени. Перед домом мадам Маршан, на тротуаре, уже появилась пара столиков бистро: круглые мраморные столешницы на тонких кованых ножках и лёгкие плетёные стулья. В открытой двери белела крахмальная занавеска, аккуратно прихваченная сбоку. Из чрева заведения тянулся аромат первого за день свежесваренного кофе.
Клим выбрал столик с видом на улицу, чтобы наблюдать за утренней суетой. Хозяйская Софи в тёмно-синем переднике поставила перед ним поднос. На нём, в центре, дымилась большая широкая чашка cafe au lait — горячее молоко, смешанное с крепким кофе. Вокруг неё расположились длинная тартина, щедро намазанная холодным маслом и вишнёвым конфитюром, румяный круассан с блестящей корочкой и маленькая бриошь с золотистым куполком. Картину довершали крохотный сливочник и блюдечко с кусками колотого сахара. Рядом, сложенная вчетверо, покоилась газета.
От чашки поднимался густой дух свежемолотых зёрен. Тепло хлеба мгновенно смягчило масло, и оно заблестело. Круассан хрустнул под пальцами, и Клим, отломив кончик, обмакнул его в кофе.
Сделав первый глоток, он прислушался. Париж просыпался: доносилось звяканье упряжи, сухое покашливание дворника с метлой, лёгкий визг тормозов конки. За соседним столиком студент в поношенном пиджаке что-то торопливо писал карандашом в замасленном блокноте.
Покончив с завтраком, Ардашев достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и с удовольствием закурил. Дым потянулся вверх тонкой серой ниткой. Он уже насладился первой папиросой, когда у края тротуара притормозил фиакр. Пегая лошадь, опустив голову, принялась жевать удила.
— Месье, случаем, не желает прокатиться? — навязчиво спросил возница, свесившись с облучка.
— Рю де