— Да, конечно.
— Управляющему я сейчас же протелефонирую. Там вы получите аккредитивное письмо на три тысячи рублей, адресованное французским банкам. Это больше десяти тысяч франков. Вам должно хватить. Снимите в Париже меблированные комнаты в Латинском квартале. Там полно объявлений на каждом доме. Те, что вывешены на белой бумаге, — квартиры с обстановкой, а на жёлтой — немеблированные. Двухкомнатная квартира с хорошей обстановкой и столом выйдет вам не больше ста франков в месяц.
— Благодарю.
— Не стоит, Клим Пантелеевич. Это ведь наша служба.
— Вероятно, мне придётся регистрироваться в префектуре?
— Нет. Франция — не Германия. К русским там отношение тёплое. Документы на улицах не проверяют. Появиться на набережной Орфевр, 36 иностранцу надобно лишь в том случае, если он планирует находиться в Париже более трёх месяцев. Однако я не думаю, что вы будете так долго разбираться с этим делом. Ещё есть вопросы?
— Всего два. Платок с буквами «H» и «C» в полиции?
— Естественно. Инспектор вам его покажет, если правильно попросите.
— А номер векселя известен?
— Да, конечно. В консульстве уточните. Я не догадался сразу его запросить. Не думал, что пригодится.
— Ясно.
Клосен-Смит встал, давая понять, что разговор подходит к концу, и, протянув руку, изрёк:
— Удачи вам, Клим Пантелеевич!
— Благодарю, Павел Константинович, — ответил на рукопожатие новоявленный «газетчик».
Ардашев покинул кабинет и спустился по лестнице. На площадке второго марша ему встретился курьер с кожаным портфелем. Он очень торопился и не заметил, что к самому краю его подошвы прилипла красная сургучная нитка. «Курьер в дорогу — добрая примета, а уж с сургучной ниткой и подавно!» — подумал дипломат и улыбнулся.
Глава 4
Париж
Вы всегда говорили мне о Париже, хотя никогда его не видели, с такой искренней любовью, что мне захотелось показать вам его, точнее — помочь вам вновь обрести Париж, ведь мысленно вы жили в нём долго и, пожалуй, знаете его лучше, чем я…
Стук колес становился всё чаще и заметнее, точно под них кто-то подбрасывал свинцовые плашки. Вагон вздрагивал на стрелках, и каждый такой толчок отдавался в подлокотниках мягкого сиденья, в никелированной ручке окна и пустом стакане с гулявшей по нему ложкой.
Первый класс наслаждался комфортом. Полированные панели теплого ореха с тонкими латунными планками поблескивали в утреннем свете. Над головой нависли сетчатые багажные полки с кожаными ремнями, в них — шляпные коробки, дорожные пледы, узкие саквояжи. Тёмно-синий плюш сидений вытерся на крайних местах — там, где пассажиры, привставая, упирали ладони. У окна сдвинутые зелёные шторки чуть покачивались в такт движению. Под ногами вояжёров лежала ковровая дорожка. Запах паровозной гари, проникающий извне, смешался с пылью, хорошо заметной в солнечном луче, и лишь аромат кубинской сигары перебивал этот неприятный купейный душок.
Клим Ардашев сидел у окна, чисто выбритый, с тонкой ниткой усов, и смотрел, как меняется за окном пейзаж. На коленях покоилась дорожная трость. На нём был чёрный сюртук из альпаки, светло-бежевый жилет и чёрные брюки из тонкой шерсти. Накрахмаленная сорочка с отложным воротничком и галстук-аскот, завязанный мягко и плоско, завершали его туалет. Из жилетного кармана чиновника по особым поручениям МИД России тянулась серебряная цепочка английских часов «Qte Сальтеръ» торгового дома «Сальтеръ», заводившихся маленьким ключиком. Цилиндр, дважды слетавший с вешалки, теперь лежал рядом. Пальцы коллежского секретаря, длинные и тонкие, как у пианиста, постукивали по трости в такт колёсам.
Пожилой англичанин с уже потным от наступающей жары воротничком не только наслаждался сигарой, но и штудировал двухдневной свежести «Таймс» [20]. Он шелестел газетой, складывая её после прочтения каждой полосы. Третьей живой душой в купе была сухопарая француженка в траурной вуали с тонкими, как нитка, губами. Она морщилась от дыма и демонстративно кашляла, показывая всем своим видом британцу, что пора сунуть дорогую манилу [21] в пепельницу. Рядом с ней стояла корзина свежих цветов, предназначенная, вероятно, отдать последнюю дань уважения чьей-то, уже упокоившейся на небесах, душе. Клим хотел было закурить, но пожалел француженку и убрал серебряный портсигар в карман. В этот самый момент её терпение лопнуло, и она, стукнув дверью от злости, вышла в коридор [22]. Англичанин лишь фыркнул, точно старый бульдог, потерявший голос.
А за окном менялись картины, как в кинетоскопе [23]. На смену пшеничным полям пришли луга с жирными пятнистыми коровами, пасущимися в тени ив, и низкие каменные домики с черепичными крышами. Потом появилось озеро со стаей диких уток, а за ним — газометры — причудливые кирпичные сооружения для хранения газа, похожие на огромные пасхальные куличи. Мелькнул канал с идущей по нему баржей. Живописная природная картинка быстро сменилась заводскими трубами, пачкающими чёрным дымом небосвод, и целым рядом ангаров непонятного назначения. Показались сигнальные семафоры и железнодорожные будки, что говорило о приближении товарной, а потом и пассажирской станции. Локомотив коротко свистнул, и под окном побежала щебеночная насыпь.
Колеса застучали чаще. Поезд преодолевал стрелки с шумом, приближаясь к городу.
Париж начинался с одноэтажных домиков с небольшими садами и двориками, в которых стояли то разбитые кареты, то сушилось на верёвках бельё. Мальчишки гоняли обруч, не обращая внимания на идущий мимо поезд. Вагон еще раз дрогнул, затем мягко присел на рессорах, и колеса отсчитали последние метры пути. В купе вернулась недовольная попутчица.
На перроне уже выстроились кондукторы в тёмных мундирах с ярко-красными кантами и в фуражках с лакированными козырьками. Один, с усами-шомполами, внимательно оглядывал ступени и закрытые двери, другой поднял зелёный флажок и, описав им круг, дал трель в свисток.
На боковом пути пристроился локомотив с логотипом «Nord». Его шатуны блестели, а с поддувала с легким свистом сползал пар.
Стеклянно-железный зев вокзального навеса проглотил прибывший состав целиком, как удав кролика. Под сводами ферм Гар-дю-Нор [24] повис сумрак. Большие часы показывали полдень. По краю верхней галереи фасада выстроились каменные богини, безмолвно и надменно взирающие на толпу.
Двери вагонов открыли. Из них хлынули дамские шляпки, цилиндры и послышались громкие голоса. Носильщики — парни в голубых блузах