– Слушай, – сказал папа недовольно, – ну чего ты прицепился к этой гире? Не обвалится твой балкон. Если боишься – просто не выходи на него. И все. Гирю я выбрасывать не хочу. Во-первых, я еще не инвалид. Во-вторых, тащить ее куда-то… сам понимаешь. И вообще соседи будут смеяться – зачем я пошел гирю выбрасывать?
– Это почему они будут смеяться? – не понял я.
– По кочану! – обиделся папа. – Еще вопросы есть?
– Да, – сказал я. – Почему ты согласился со мной сюда прийти?
– Потому что ты очень этого хотел, – просто и не раздумывая ответил папа. – Но, по всей видимости, твои ожидания не оправдались. Так, впрочем, и должно было быть. Ну что, пойдем?
Мы долго шли из парка в полном молчании.
– Понимаешь, – вдруг сказал папа, – если человек к чему-то привык, от этого уже невозможно избавиться. Я там пять ночей не спал, в этом Серпухове. Думал, что с ума сойду. Бродил всю ночь по коридору общежития. Там страшно было. Пьяные орали, девки всякие. А я же домашний ребенок. Привык, что за стеной родители. Ну вот. А утром на работу. Голова раскалывается. В цеху шумно. Станки ткацкие. И на шестую ночь я накрыл голову подушкой. И сразу заснул. Понятно?
– Так бы сразу и сказал. А то Серпухов, Серпухов… Откуда я знаю? Какой-то город… – промямлил я недовольно.
Мы еще немного прошли молча.
– А эту гирю я купил, еще когда в институте учился. Когда гимнастикой стал заниматься. У меня второй разряд был, между прочим. Я мог делать стойку на брусьях. Ну, обычный пистолет. Или прыжок соскоком. Знаешь, что это такое?
– Нет, – хмуро ответил я.
– Ладно. Уже пришли, – сказал папа.
Я остановился. В небе появились первые темные облака.
– Скоро стемнеет, – сказал папа. – А мы еще не завтракали. Один кусочек шашлыка не в счет. Ты как считаешь?
Действительно, в некоторых домах уже зажглись окна.
Я прижался щекой к папиному пальто. Оно было шершавое и пахло морозом. Мне почему-то не хотелось его отпускать.
– Ну ладно, ладно, – сказал он. – Я же не ухожу.
* * *
Дома папа для начала побрился.
Вернее, для начала он разобрал электробритву «Харьков» на несколько частей. Каждую часть тщательно продул и почистил щеточкой.
А только потом начал бриться.
Теперь я понял, почему папа сегодня был какой-то незнакомый. Он был просто небритый!
И от этого выглядел немного грубоватым.
Теперь он тщательно водил электробритвой «Харьков» по красной шее, смешно надувал щеки и напевал какую-то песню.
Потом он взял в руку немного одеколона и долго хлопал себя по выбритой физиономии.
А мы с мамой смотрели на него и смеялись.
Потом папа вышел на балкон в одной майке и начал поднимать гирю.
Он поднимал ее одной рукой на фоне неба.
Мама накинула пальто и тоже выскочила на балкон. Она пыталась отобрать у него гирю.
За балконной дверью раздавались их веселые голоса.
Наконец, папа устал отбиваться. И вообще устал.
Для полноты картины он еще сделал стойку на руках и наконец заявил:
– Где завтрак? На дворе темно уже!
И верно, на улице стало совсем темно.
– Завтра на работу, – грустно сказал папа и пошел на кухню. И я вместе с ним.
* * *
Мама сказала:
– Сима, а к Куниным мы идем или нет? Я что-то не пойму.
Папа вытер рот салфеткой и сказал:
– А как же. Новый год, он как бы раз в году. Только знаешь, сначала я немного посплю.
Я доел праздничный салат и отправился в большую комнату.
Папа спал, накрыв голову подушкой.
Мама сидела на стуле и смотрела на него.
Я сел рядом с ней и тоже стал смотреть.
К Куниным в тот день мы так и не пошли.
Салют
Однажды кто-то сказал, что в нашем сквере на улице Трехгорный вал будут ставить пушки для салюта.
Эту новость принес Хромой. Обычно он ходил медленно, а в этот раз почти летел, торопливо волоча свой огромный черный ботинок.
– К седьмому ноября будут для салюта пушки ставить. Я точно узнал, – сказал он и уставился на меня.
– Ну молодец, что узнал, – сказал я спокойно, чтобы не обижать Хромого. – Теперь что мы должны делать? Плясать?
Хромой обиженно отвернулся.
* * *
– Мама! – крикнул я с порога. – От салюта что-нибудь вообще остается?
– В каком смысле? – спросила мама и подняла голову от тетрадок.
– Ну в каком-каком… Когда заряды, когда салют… Понимаешь ты или нет? От них что-нибудь остается?
– Ну… да, – очень неуверенно сказала мама. – Конечно. Должно оставаться. Эти, как их… гильзы. Железные и пустые.
– Эх ты! – с вызовом сказал я. – А еще в аспирантуру собралась поступать! Диссертацию защищать по каким-то там… искусственным волокнам! Гильзы же на земле остаются! А стреляют зарядами! Неужели ты даже этого не знаешь?
– У папы спроси! – сказала мама, внимательно посмотрев на меня, и опять углубилась в свои тетрадки.
Дома у меня была книжка про оружие. Это была самая лучшая книжка в моей библиотеке, правда, обложка давно оторвалась и потерялась безвозвратно. Поэтому авторов я не помню. В ней были такие главы: про арбалеты, про гладкоствольные мушкеты, про наганы, про винтовку Мосина образца 1895 года, про автомат Калашникова, про автоматические карабины. В ней были разные потрясающие рисунки. Но в ней ни слова не было про салюты.
Я внимательно на всякий случай пролистал книжку три раза (хотя и так знал ее почти наизусть) и стал ждать папу с работы.
* * *
Когда пришел с работы папа, он тоже не смог ответить – что остается от салюта?
– Пшик остается! – насмешливо и коротко сказал он и пошел ужинать.
– Сам ты пшик! – закричал я. – Ну и иди, ешь свою жареную колбасу! Жареный колбасник!
– Лева, ты что, рехнулся совсем? – испугалась мама. – Что с тобой вообще происходит? Может, ты болен?
– Я-то здоров! Со мной-то все в порядке! А он, кроме колбасы, ничего знать не хочет! – продолжал неистовствовать я.
– Так! – сказал папа и крепкой рукой усадил меня на стул напротив себя. – Ну-ка успокойся.
Я долго молчал и быстро ел жареную колбасу, которую незаметно поставила передо мною мама. Я ел не потому, что был голоден, а так, чтобы чуть-чуть успокоиться.
– Почему вы ничего не знаете? – чуть-чуть успокоившись, спросил я. – Мама вот пишет диссертацию. Ты вообще директор фабрики. Кто-нибудь из вас может узнать, остается что-то от салюта или нет?