Дневник благодарности - Наталья Куценко

© Наталья Куценко, 2023

ISBN 978-5-0053-7385-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

— Ну как вы себя чувствуете? — Дмитрий Иванович натянуто улыбается, присаживаясь на стул у моей кровати.

— Норм, — я даже не думаю улыбаться ему в ответ. Все равно его улыбка дежурная.

Он мнется, теребит воротник рубашки в клеточку, поправляет очки. Странно, вроде бы психолог и должен бы знать, как говорить с такими, как я. Но нет, ему некомфортно, и я это чувствую. Его замешательство будоражит странный азарт. Я не собираюсь облегчать ему задачу, все же разговоры с ним одно из немногих доступных мне сейчас развлечений.

— Что говорит ваш врач?

— Ничего, — вот начерта спрашивать, если он сам прекрасно может поговорить с моим врачом? Или это такой способ заставить меня говорить о том, что произошло? Глупо. Я не стану с ним ни о чем говорить.

— Климентий…

— Клим. Не зовите меня полным именем.

— Клим, я тут подумал, — его голос немного смягчается, но проскальзывающие нотки жалости бесят еще больше. — Знаете, раз вы не хотите говорить со мной… Нет, если вы захотите, я с радостью вас выслушаю, но все же… Для вас очень важно осознать, что произошло с вами, не избегать проблемы. Это поможет вам быстрее прийти в себя. Так вот, я подумал… Вы когда-нибудь вели дневник?

— Дневник? — я презрительно приподнимаю бровь. — Я что, девчонка?

— Ну почему девчонка? — он поправляет очки. — Дневник вовсе не обязательно девочки ведут. Я хочу сказать, вы могли бы записывать то, что с вами происходит, свои мысли, чувства. Я думаю, вам бы это помогло. Ну раз вы не хотите говорить со мной…

— Меня руки еще толком не слушаются.

— Вот. Вам как раз надо разрабатывать их, чтобы мышцы постепенно пришли в норму. Я переговорил с Петром Сергеевичем…

— Так вы с ним все-таки говорили.

— Ну, да. Говорил. И он сказал, что первичный шок спинного мозга проходит, и что вам очень важно сейчас восстанавливать двигательные способности.

— У меня голова болит.

— Голова пройдет, это ведь временное, к тому же вам дают обезболивающие.

— У меня нет ни тетрадки, ни ручки.

— Я все принес, — Дмитрий улыбается и достает из сумки толстый блокнот и несколько гелевых ручек с черной пастой.

— Дурацкая идея. О чем мне писать? О том, как мне памперсы меняют?

— Ну если хотите… Это не так важно, главное, пишите о том, что думаете. И… если вдруг вы захотите, есть одна практика, она помогает людям в депрессивном состоянии…

— У меня нет депрессии.

Дмитрий вздыхает. Он, видимо, уверен, что депрессия у меня просто обязана быть, и в обратном мне его не переубедить. А мне не грустно. Я просто зол. Очень зол на всё и всех. На эту чертову больницу, на этого идиота-психолога, который полощет мне мозг чуть ли не каждый день.

— Хорошо, если даже нет. Но все же постарайтесь находить что-то хорошее каждый день. Я бы советовал вам писать хотя бы пару строк о том, за что вы благодарны…

— Благодарен?! Вы что, с ума сошли?! Какая к черту благодарность?! Вы точно психолог? Или диплом в интернете купили?

— Кхем, — Дмитрий снова теребит очки.

Бесит. Придурок и мямля. Благодарность, чтоб его…

— Вы все же попробуйте, — говорит он и как можно быстрее уходит, оставив блокнот и ручки на прикроватной тумбе.

Я бросаю взгляд на блокнот — плотная бежевая обложка, немного потрепанная. Наверное, эта тетрадка лежала у него где-то в закромах еще с советских времен. Еще бы! Этот придурок не раскошелился бы на новую, и так все рубашки поношенные и очки эти дебильные с толстыми стеклами, такие еще моя бабушка носила. Я беру блокнот в руки, пролистываю пару страниц — желтоватая бумага, нет ни клеток, ни линейки, просто чистые листы, зато плотные, а с обратной стороны действительно стоит цена в 12 копеек. Я бросаю его обратно на тумбу, но рука дергается, и ручки летят на пол.

— Придурок… — шепчу я и беру пульт от маленького телевизора, что висит напротив моей постели. Щелкаю кнопки, пока не натыкаюсь на что-то более-менее сносное (передачу о животных), прикрываю глаза и не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Меня будит санитарка.

— Обед, Дорохов, просыпайся, — какой же у нее резкий голос, будто сверло в голову вгоняют.

На тележке в тарелках суп — мутная вода, в которой плавают разваренные макароны и морковка; еще есть каша и салат из свеклы. Ненавижу свеклу, ее сладковатый, тошнотный запах. Санитарка уже берет в руки ложку, чтобы начать меня кормить — резкими, быстрыми движениями, так что я буду еле успевать глотать. Я отрицательно мотаю головой.

— Не надо, я сам. Мне руки надо тренировать.

— Ну как знаешь. Только попробуй мне что-то пролить на постель! — она поджимает губы, составляет тарелки на тумбу, одну из тарелок ставит прямо на блокнот и уходит.

Противная женщина, сухое морщинистое лицо, руки, будто железные, — грубые и твердые. Когда она меняет мне памперсы, крутит мной как ей вздумается и постоянно ворчит, что я даже не пытаюсь помочь. Как будто это не ее работа?!

Я кое-как дотягиваюсь до тарелки с супом. Ненавижу эту дрянь, но если не съем, ведьма опять будет ворчать. Тарелка кажется непомерно тяжелой, дрожит в моей руке, я кое-как с трудом ставлю ее себе на грудь. Суп проливается. Черт.

Преодолевая тошноту, я добираюсь и до мерзкого салата из свеклы. И когда поднимаю тарелку с дневника вижу, что от свекольного сока, в котором она была испачкана снизу, на обложке остался ровный сиреневый круг. Странно, но это меня отчего-то веселит.

Когда санитарка возвращается, чтобы забрать посуду, я старательно прикрываю пятна от супа на одеяле. Она не замечает и грозится вернуться через полчаса, чтобы поменять памперс. И чтобы я не дрых.

Полчаса пролетают незаметно, я тупо втыкаю в мутноватый экран, где гепард гонится за газелью. Та петляет, большими прыжками преодолевает низкий кустарник, но гепард быстрее и в итоге нагоняет ее. Я равнодушно смотрю, как он вгрызается ей в шею. Идиотизм. Ну почему на подобных каналах показывают такое? Но другие каналы не лучше — новости, где дикторы часами перемалывают одну и ту же чушь, повторяя все по кругу целый день; спорт и то интереснее, но отчего-то смотреть на то, как какой-нибудь бегун легко, как та газель, вырывается вперед — мне тошно.

Когда санитарка возвращается, чтобы сменить осточертевший памперс, я стараюсь просто не думать о том, что сейчас происходит. О том, как меня, совершенно беспомощного, не чувствующего даже момента испражнения, — будут обтирать, безразлично вертеть мной…. Ненавижу беспомощность.

— Дорохов. Ну твою же…! — санитарка заметила пятна от супа на пододеяльнике. — Ну я же предлагала накормить! Не буду я тебе постельное менять. Вот лежи теперь, раз такой гордый!

Она продолжает еще что-то ворчать, а я просто смотрю в окно. Там, за неплотными шторами, — серая муть, только щетинятся голые ветки, дробя безликое небо на неровные осколки. Ненавижу. Все это.

Я здесь уже больше месяца: несколько дней без сознания после операции; пришел в себя в интенсивной, закованный в жуткий корсет; потом перевели в обычную палату. У меня были сильные головные боли и тошнота, так что я почти ничего не ел. Мой врач, Петр Сергеевич, — усатый дяденька за сорок, с лысиной, но довольно дружелюбный — сказал, что это из-за сотрясения мозга.

Я лежал пластом две с половиной недели, и если честно, несмотря на то, что мне говорили что это временно, я не особо верил. На тот момент самым противным было то, что из-за раны на голове