– Тебя так волнует их мнение или тебе кто-то чем-то угрожал? – в голосе Чэня не было настороженности, это были просто слова, чтобы услышать объяснение Суен. В очередной раз, она сильно удивилась его выдержанности. Интересно, а Чэнь попадал вообще в такие ситуации, как она? Как вот тогда на платформе, когда она невольно шикнула на Данби. Или как вот тогда с этим несчастным блокнотом… Хотя нет, блокнот даже оказался счастливым, и насколько-то помирил ее с Енми и той палкообразной девушкой.
– Конечно, мне никто не угрожает. Просто девочки начинают обсуждать меня. Ведь я весь день где-то у тебя. И так каждый день… Кто-то говорит, что я работаю секретаршей и перекладываю бумажки с места на место. А кто-то… – Суен не решилась закончить. Она еще не знала, какую реакцию подобное может вызвать у него.
– А кто-то считает, что ты спишь со мной каждый день? – сам спросил Чэнь.
– Да.
– Стоит сказать, что, в общем, правы-то на самом деле и те и другие. Ты на самом деле перекладываешь бумажки с место на место и спишь со мной. Тебя смущает, что они обсуждают это про тебя?
– Ведь это личная жизнь. Мне не хочется, чтобы моя личная жизнь была достоянием обсуждения всех… Ведь это никого не касается. Только меня… И тебя… – еще только полгода назад Суен даже и не думала, что у нее зародятся такие мысли, а потом еще и произнесутся вслух. Раньше ее практически все казалось общественным, а потому очень устойчивым. И особенно она это видела в институте управдомов, которые изо всех сил лезли в частную жизнь, «охраняя ее» от самих же людей. Теперь ей казалось это чем-то даже кощунственным – ни в коем случае ей бы не захотелось отчитываться перед какой-то тетенькой, что Чэнь остался у нее после 10 вечера.
– А если бы они все это не обсуждали, то что-то бы изменилось? – спросил Чэнь.
– Между нами? Нет, конечно, ничего бы не изменилось.
– Тогда что тебя волнует? Говорят они своего рода правду. Говорят об этом не с тобой, а друг с другом. Словом, тебе это ничем не мешает. Чему здесь волноваться?
– Да… Я понимаю, что нечему… – ответила Суен, продолжая думать, что ей не хочется слышать про себя истории, но в целом соглашаясь с тем, что это принципиально ничему не мешает. – Но ведь это неправильно.
– Да, это неправильно, Суен. С этим тоже не поспорить… Не поспорить с тем, что они могут тебя обсуждать. И не поспорить с тем, что этого им делать не стоит. Это все одновременно имеет место… Но жизнь такая, что если ты начнешь этому сопротивляться, то получишь прямо противоположные результаты. Например, если будешь пытаться заставить их замолчать, то говорить они будут еще больше. И чем больше сил ты на это потратишь, тем сильнее будет обратный эффект.
Суен казалось уже, что она слушает мудрого вождя китайского народа, который не просто знает, как решать сложные вопросы, но и может решать эти вопросы за других. Хотя на их лидера Си Цзиньпиня он совсем не похож. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить. Ведь Чэнь внутри очень добрый и нежный, это теперь она точно знала. Может ли таким добрым быть такой могучий тигр как Си Цзиньпин?
– Обними меня, мой милый Чэнь. – робко сказала девушка и прижалась к своему мужчине еще ближе. Он обнял ее и стал гладить по спине, по руке и по бедру. Очень медленно и аккуратно.
– Понимаю, нелегко с этим мириться, но самое лучшее сейчас, это делать вид, что все идет само собой. Тогда они быстрее примут все за данность. – сказал Чэнь.
***
И Чэнь оказался прав. Через пару недель все перестали обсуждать Суен. Перестали делить ее время, которое их вовсе не касалось. Что нельзя сказать про обсуждения Чжуна – они говорили о нем все, что кому взбредало в голову, причем некоторые истории казались и вовсе фантастическими. Все они были пропитаны ненавистью и страхом. Он всегда представал коварным, наглым и мерзким. Эти три качества переплетались почти в каждой истории с разными оттенками. И чем больше было таких истории, тем понятнее становилось, что Енми стала ему менее интересной, чем раньше – выбор его каждый день падал на новую девушку, отчего каждый новый день обрастал очередными сплетнями.
Как ни странно, но Суен перестала думать об этом. Эта жизнь была для нее совсем другой, и ей не хотелось портить ее даже в мыслях. В конце концов каждому приходит что-то свое, и надо уметь удерживать это свое столько, сколько только получится. Эта мысль громом прогремела у нее в мыслях в то утро, когда она не увидела Чэня.
Он всегда ждал ее возле выхода из барака. Стоял недалеко от подъезда и смотрел что-то в своем телефоне. Каждое утро она подходила к нему и ждала, когда он поднимет глаза и увидит ее. Он смотрел на нее, а потом отводил в свой кабинет. Каждое утро было одинаковым. Но это оказалось вовсе не таким.
Суен стояла возле подъезда и смотрела на то место, где обычно стоял Чэнь. Смотрела и не могла поверить своим глазам, что сейчас на этом месте никого нет. Девушки, проходящие мимо и идущие на свои рабочие места, что-то бубнили себе под нос, кто-то посмеивался, кто-то вздыхал. Это продолжалось, пока Суен не услышала за своей спиной:
– Ну все? Кинул тебя твой принц?
Суен обернулась и увидела Данби. Конечно, она прекрасно понимала, что та будет ненавидеть ее после случая на платформе, и что ничто уже не исправит это. Но видеть такое вот злорадство все равно было удивительно – Данби словно расцвела. Ее глаза искрились каким-то черным огнем, который испепелял все живое, что могло быть внутри человека, причем точно испепелял прежде всего внутри себя же.
– Зачем ты так говоришь? – спросила Суен. – Ведь самой тебе лучше чем станет?
– А тебе лучше самой чем стало от того, что политрук имел меня весь тот вечер, перед которым ты стуканула ему про мою фразу на платформе? Тебе стало чем-то лучше от того, что пришлось вытерпеть мне? Ну же. Скажи. Стало?