В Германии мне время от времени попадаются популярные телепередачи типа «Умны ли животные?» или «Кто умнее – собака или кошка?» и тому подобные, на мой взгляд – далёкие от заявленных тем: как раз об уме в них речь и не заходит, а только – о способности к дрессировке. Прежде всякого обсуждения таких фильмов собеседникам надо бы договариваться о терминах – что чем называть; их авторы обычно предъявляют зрителям кого – нибудь вроде пуделей или мартышек, натасканных на устный счёт до трёх или пяти, но никогда – думающих животных. Возможно, они считают, вслед за нашим академиком Павловым, что таких вовсе нет на свете; в этом случае им не договориться с русскими собачеями, очеловечивающими своих питомцев. У нас, например, совершенно серьёзно объясняют, отчего крупные собаки умнее маленьких: менее подвижные, они всегда находят время спокойно посидеть и разобраться в только что увиденном, услышанном и почуянном – подумать; непоседливой же мелкоте о таком можно только мечтать. (Кстати, большие собаки занимают в человеческих домах меньше места, нежели маленькие, оттого что не прыгают там и не скачут. Впрочем, и те, мелкие, суетятся не попусту, а имея определённую цель. Однажды, например, я обратил внимание, как грамотно переходила улицу небольшая дворовая собачка: спешила, однако остановилась перед светофором и потом побежала дальше только по зелёному сигналу. Я вслух восхитился этим, и случайный прохожий заметил в ответ: «Обратите внимание на её походку. Собаки, в отличие от кошек, не бродят просто так, а всегда знают, куда и зачем идут. У них всегда есть дело». И впрямь, у этой дворняжки был такой вид, словно её послали с поручением).
Что же до способностей к дрессировке, то они не только не говорят о способностях умственных, но, скорее, находятся с ними в обратной зависимости. Если тут уместно сравнение с людьми, то ведь чем менее развит человек, тем легче он дрессируется; но попробуйте – ка вымуштровать какую – нибудь выдающуюся личность…
Вернёмся, однако, к нашим собакам.
В нашем квартале Тибул «терялся» много раз (я беру слово в кавычки, потому что для нас это уже не было происшествием). Там в беспорядке стояли несколько зданий, ничем не отделённых друг от друга, хоккейная коробка, ещё какие – то мелкие отгородки – собаке, гуляющей без привязи, проще простого было пропасть из виду, завернув за любую из них. Вот Тибул и пропадал, но обнаружив отсутствие хозяина, не паниковал, не суетился, не бежал назад по своему следу, как это, наверно, сделали бы другие, не возвращался домой, а оглядевшись, находил вблизи себя место, где он был бы хорошо виден, и усаживался там так прочно, что уже ничто не могло его оттуда согнать; чаще всего Тиба выбирал угол ближайшего дома, чтобы быть видимым с трёх сторон, а если там стоял ещё и фонарь, то садился – под ним. Пёс рассуждал правильно: хозяин рано или поздно должен вернуться.
Однажды он таким манером и вовсе чуть ли не остановил движение. Мы шли по неширокой улице, служившей одной из границ нашего квартала – его, Тибула, территории. За въездом в уже знакомые читателю гаражи, нам надо было идти вдоль огороженного глухим забором погоста – тут уже мало кто ходил, тротуар не чистили, и в снегу была протоптана лишь узкая, в один след, тропка. Следом за мной на неё ступил крупный, широкий – закрывший мне обзор – мужчина, и я, оглядываясь, ничего не видел за ним – не видел Тибула, которому пришлось замыкать шествие. Только пройдя в таком строю метров двести, до конца погоста, и снова оказавшись на расчищенном месте, я сумел сделать шаг в сторону и оглянуться – собаки нигде не было. Времени между тем прошло немало: не так уж быстро можно было пробираться по снежной тропке. Я поспешил назад – и увидел Тиба, чугунной тумбою сидящего у ворот гаражей; какая – то машина, не сумев прогнать пса гудками, пыталась осторожно объехать его по тротуару. Пожилая женщина причитала подле, уговаривая – он не слушал, но увидев меня спокойно поднялся и пошёл навстречу.
Родная речь
Говорят, ризеншнауцеры способны за свою жизнь выучить до двухсот человеческих слов. Мне это число кажется сильно заниженным, проверить же его нельзя, разве что проэкзаменовать всё собачье население, но всё же, так как каждый учёный пишет свою диссертацию по – своему, то естественно поискать, не получены ли где – то и другие результаты. Не знаю, какой словарный запас нужен для общения, только вместо того, чтобы обучить Тибула десятку – другому стандартных команд, я говорил с ним, как с человеком, и он понимал и слушался. Правда, первые несколько месяцев, я говорил с ним намного больше обычного: на прогулках – не переставая.
Возможно, я делал это для себя, чтобы не было скучно: в самом деле, нельзя же было всерьёз рассчитывать, что Тибул усвоит человеческие правила примерного поведения после устных уроков. Например, если навстречу попадался старичок с палочкой, то я не просто подтягивал собаку за поводок в сторонку, а говорил, что вот, давай пропустим человека, а потом уже пойдём и сами. Говорить это животному не было резона, но я не унимался. Тем не менее, эта методика, возможно, сработала, а возможно, и всякий ризен способен если и не понимать речь, то всё ж догадываться о её содержании, но только, когда Тибул повзрослел, мы с Анной общались с ним достаточно свободно. Больше того, если мы хотели что – то от него скрыть, у нас бывали трудности с выдумыванием околичностей и эвфемизмов: он разгадывал их довольно скоро. Нам впору было обмениваться записками.
Даже щенком Тиб понимал речь гораздо лучше, чем от него ждали.
Я уже рассказывал, что он рос примерным мальчиком, не бедокурил, но вдруг, дожив до шестимесячного возраста, всё – таки проштрафился: «прочитал» одну мою книгу. Она так, наверно, оказалась вкусна, что Тиб постарался добраться до сути. Придя с работы и оценив новый порядок в квартире, украшенной клочками бумаги, я в сердцах высказал щенку всё, что о нём думаю, твёрдо (и почти искренне) пообещав выставить его из дома навсегда: вывести на улицу и там бросить.
Занявшись уборкой и ещё Бог знает чем, я вывел Тибула на прогулку не сразу, а лишь через пару часов, и во дворе увидел, что он заболел: не смотрит по