Русским поэтам было бы по меньшей мере неостроумно стараться писать, «как на Западе»: напротив, иностранцы, возможно, с удовольствием писали бы, «как в России» – когда бы могли.
Известно мнение, что поэзия вообще непереводима – это, собственно, аксиома, – и всё – таки во всём мире пытаются переводить стихи со всех языков на все (строго говоря – лишь пересказывать или даже рассказывать о них), другой вопрос – насколько успешно (видимо, здесь можно говорить лишь о формальных результатах: то, что называется поэзией и чему на самом деле нет определения, в результате, конечно, в значительной степени теряется, и перевод стихов не есть перевод поэзии). При этом, на мой взгляд, трудность переводов стихотворных текстов несимметрична: русский язык богат оттенками хотя бы за счёт возможности самой разнообразной, но точной, рифмовки или свободного использования приставок и суффиксов, а в меньшей степени – инверсии, отчего русские стихи переводятся на европейские языки, сразу всеми этими особенностями не располагающие, лишь с большими потерями. Оговорка «на европейские» здесь существенна просто потому, что не будучи ни в какой мере знаком, например, с восточными языками, я не смею говорить даже о восприятии оных на слух: не смею судить. Зато рискую утверждать, что на русский можно адекватно перевести (и точно воспроизвести) стихи – с любого. Из, повторю, европейских.
Речь у нас, однако, не о переводах, а о стихотворцах нового века, не понимающих, как важна для русских стихов музыкальность, и старающихся избавить себя от труда соблюдать ритм и подыскивать рифму. Может бы, всё дело просто в большей для них лёгкости письма… Один встреченный мною молодой человек, любитель – стихотворец, начитанный и грамотный, в год моего с ним знакомства пытался писать вполне традиционные стихи, проявляя, однако, полное неумение находить сколько – нибудь сносные рифмы, а только – бедные, бледные. Его гибельные старания стать плохим поэтом не пропадали зря, и мне было искренне его жаль. И вдруг юноше повезло: в моду, оттесняя прежние трудоёмкие вещи, требовавшие от художника таланта и мастерства, стали входить небрежные поделки, и никто уже не мог попрекнуть нашего стихотворца неумением. С оглядкой на окружение он стал писать «как все» – с нестрогим ритмом или вовсе без оного, с лёгкой и редкой подрифмовкой, – и скоро начал даже кое – где выступать и печататься в студийных сборниках. Но что за участь он выбрал? Нынешние удачи булькнут и заглохнут, а он, как бы непризнанный, так и пребудет в обиде на всех и вся.
Его более удачливый собрат, когда в общем разговоре прозвучала похвала кому – то третьему, поэту, возразил с жаром: «Но он же пишет традиционные стихи!» – не понимая, что это – то и есть, по меньшей мере, самое замечательное, но трудное, и что ему самому с этим уже не совладать.
Сальвадор Дали по похожему поводу написал: «Сначала выучись рисовать и писать красками, как старые мастера, затем можешь делать что хочешь – все будут тебя уважать». В другом месте то же звучало чуть иначе: научись рисовать лошадь. Справедливое, будто бы, требование, но когда у одного известного художника – абстракциониста спросили; «Виктор, а вы могли бы нарисовать лошадь?» – он ответил коротко: «А зачем?»
В журнале «Дети Ра» однажды промелькнуло такое: «…поэтическое произведение, свободное от бремени силлабо – тонического стиха…». Да такое ли уж это бремя? А может быть, всё – таки – инструмент мастеров?
Мало кто из нынешней литературной молодёжи рвётся обучиться мастерству: теперь многих тонкостей ремесла будто бы можно и не знать. Вот что я нашёл в двадцатилетней давности статье Юрия Милославского о поэте Борисе Чичибабине, который «никакие верлибры, никакие свободные стихи не признавал. Он видел в этом облегчение задачи. Он ценил тех поэтов, в которых, как чётко сформулировал литературовед Б. Эйхенбаум, «мы видим отсутствие этих раздражающих попыток вырваться из будто бы сковывающих свободу цепей искусства, попыток, которые обнаруживают только недостаточную полноту обладания». Я по – прежнему убеждён, заодно с покойным Чичибабиным, что все эти попытки написать как бы повольнее, попроще, происходят всего – навсего от недостатка поэтических средств. Талант есть, но он недостаточен, чтобы самому себя отковать, заковать в форму, которая и есть искусство». (Но если достаточен, если чрезмерен, то кто же может ограничивать его в поисках? Чухонцев, например, тоже вышел из строгих рамок традиционного стихосложения – и только поднялся на новую ступень. Но то – Чухонцев…).
Результатом массовых новаторских поисков может стать вот что.
Примеров сочинений нового фасона можно привести сколько угодно, начни выбирать – и никогда не остановишься, и поэтому я взял пару стихотворений просто наугад, раскрыв пару толстых журналов и ткнув пальцем в оглавления. Так как анонимные (здесь) авторы обошлись с ритмом вольно, то и я позволил себе не соблюдать исходную графику, а записал тексты подряд, как прозу:
«Боеголовые пацаны – яйца, облупленные на заре цивилизации варваром Оцеолой.
Акцизные марки в кляссерах всех убийц, родственники в пижамах морали, ошпаренной кипятком брачной похоти, влажные жалюзи на загривке Вселенной: кинокомедия ужаса на застиранной простыне мира. Мы играем в ма – джонг, собираем букеты ветров и драконов, а земля зеленеет под нами, как розовый ракитовый куст в тумане».
И второе: «Они приводили в ужас и негодование пенсионеров, наблюдавших за ними сквозь запотевшие стёкла освещённых голыми лампочками кухонных окон, они хохотали и падали в снег, ели его, заедали им глотки кисловатых пузырьков, бросали снежки в знаки, запрещающие проезд и парковку. И потом долго заседали на больших кухнях с круглыми столами или маленьких кухоньках с трёхногими табуретками, отогревались, отшёптывались, перемигивались, запивали всё это чаем, слушали на шуршащих бобинных магнитофонах оригинальные записи людей в блестящих штанах и рубахах с вырезами на груди. Обсуждали услышанное».
Терпеливым читателям можно теперь предложить (нет, не найти в приведённых отрывках