Повесив трубку, Аратов запоздало изумился: что за наитие было, что за наваждение, если он нарушил данное себе слово? Он мог бы совладать с собою и не звонить, это удавалось прежде, но сегодня вдруг почувствовал уверенность, что раз уж наконец вернулся после столь долгой отлучки, раз он дома, а на дворе – весна в лучшей своей поре, то всё на свете должно быть прекрасно, и всё удастся ему.
Вечер, который дарила ему Таня, нельзя было провести кое-как, и Аратов поначалу запаниковал, не видя, куда может пригласить её.
Действовать по наитию в этот раз было негоже – рисковать он не мог – и, пожалуй, тут не помешал бы совет друга… Игорь хлопнул себя по лбу: именно в этот день они с Прохоровым собирались на концерт английской эстрадной певицы. Её гастроли были событием – но для Аратова эти мерки уже не годились: он решил, что имеет право потребовать от друга жертвы.
Простившись с Таней, он помчался к Прохорову.
– Ты должен помочь, – начал он с порога, – иначе я опозорен и погиб. Только погоди, позволь не рассказывать о ней: я стал суеверным.
– Да, однажды ты, кажется, напрасно поднял меня с постели.
– Я встречаюсь с ней завтра. И можешь делать со мной, что хочешь, но я пригласил её на Джерри Скотт.
Прохоров присвистнул:
– Ну ты, брат, нахал! Что, если я не уступлю?
– Сейчас ты скажешь, что приехала Светлана, и ты проделал то же самое?
– Жаль, не додумался. Забавное вышло бы положение. Да ладно, ладно, ради такого дела… Скажи хотя бы, как её зовут, и можешь войти в комнату.
Аратов засмеялся, потому что и в самом деле ещё стоял в дверях. Теперь он подошёл к магнитофону и приглушил звук.
– Впереди меня по бульвару шла парочка – остановились перед твоим окном, слушают.
– На здоровье. Культуру – в массы. Но зачем же ты лишил людей удовольствия?
– У нас с тобой серьёзный разговор, а мы кричим как на базаре. Ты ещё и работал – неужели можно сосредоточиться в таком шуме?
– Нельзя, конечно, но у меня скопилась чёрная работа, какую делаешь, не думая. Да и настроение минорное и, значит, тишина противопоказана. Ты пришел вовремя. А я, видишь, кухонные доски обжёг, теперь ошкуриваю, а завтра распишу их.
– Каждый день у тебя новое, – с завистью вздохнул Аратов.
– Жить-то надо… А я, знаешь, так и думал, что ты придёшь, и удивлялся, почему запаздываешь, ведь разговор будет долгим. Правда, я не подготовился – мужские разговоры надо вести не спеша, за доброй дюжиной пива. Вот мысль: когда-нибудь напишу натюрморт «Мужской разговор» – стол, пивные кружки, все, кроме двух, пустые, со следами пены на стенках, груды рачьих останков, пепельница, пачка сигарет. Но – ни лиц, ни рук.
– Кстати, не сходить ли нам на днях в парк, попить чешского?
– Я бы вообще ввёл в традицию делать это перед каждым твоим отъездом.
– Принимается, – легко согласился Аратов. – Однако, ты быстро приучил меня к пиву. До Риги я его терпеть не мог.
– Латышскому пиву, брат, нет равных. Впрочем, мне уже хочется обобщить, и на языке вертится: всему рижскому, нет – Риге нет равных. Даже при моей любви к русской старине и привычке к Москве и Ярославлю – нет равных.
– Ещё бы тебе не полюбить Ригу!
– И вот я уже разрываюсь, строя планы на лето, потому что зарёкся дважды ездить в одно и то же место, и потому что тянет поехать туда снова.
– Марика, – напомнил Аратов.
– Что Марика? Не жениться же на ней. Впрочем, и Марика тоже. Этого не было нигде и больше не будет.
– Возможно, не будет и там.
– Определённо не будет, – согнав с лица улыбку, вздохнул Прохоров. – Чтобы не разочаровываться, не жди повторений. Приедешь – или кафе закрыли, или Марики нет. А что такое Марика – ты ведь не забыл её за год, значит, она уже вошла в твою жизнь. Для чего-то было важно узнать её, но только и эта тема исчерпана, и надо вовремя поставить точку. То, что хорошо началось, часто кончается ничем. Что далеко ходить – предвидел ты, как повернётся у тебя с Мисс Черёмушки?
– О нет, – сдерживая улыбку, покачал головой Аратов. – Тут особая фантазия нужна.
– Так уж и особая? Всего-то два варианта: любит – не любит.
– Да, но только внутри этих больших вариантов есть ещё множество маленьких, от которых всё и зависит, ведь верх может взять разум, а может – каприз. А ещё – влечение, советы старших, расчёт…
– Что берёт верх на первых порах, я, пожалуй, знаю, – медленно проговорил Прохоров. – Короче, я, брат, твёрдо решил привезти сюда Светлану.
– Наконец-то! Поздравляю, – воскликнул Аратов и вдруг осёкся: – Постой, а как же с тёщиным пением, с которым ты не мог смириться? Колобок, колобок, сядь на носок? Бог с ним, с сыром, но колобка-то – съели.
– Нет, брат, я решил. Что же до аргументов, то все они говорены были, в том числе и такой: не на тёще женюсь.
– Женишься! И такой сюрприз ты преподносишь между прочим? А где шампанское, цветы, оркестр?
– Оркестр, положим, уже есть. Остальное будет при дамах.
– Когда же всё свершится?
– Жду письма. К тому же тут многое зависит от чужих людей – чисто технические проблемы. Я, представь, не то счастлив, не то растерян. А ведь сделан только первый шаг. Но – труднейший, потому что одно дело решить в душе, а другое – огласить и сжечь мосты. Да, сжечь. Тебя, я вижу, удивляют такие крайние выражения, но мне теперь ясно, что как только всё это свершится – работе конец. Ну, буду кропотать в своей артели, а вот дома, для себя… Ты скажешь, что я не один такой, мол, все женятся и не перестают творить, и будешь прав, хотя откуда бы тебе знать, но представь всё же, как можно совместить одно с другим, в конце концов – живопись с пелёнками. Придётся, говоря высоким слогом, делить и время, и душу. Самому странно, что можно делать какие-то расчёты, имея в виду душу, а заодно –