– Так жить нельзя, – насмехаясь над собой, пытался он внушить Тане по телефону. – Брось эту вечная занятость, все эти скучные дела, и давай сходим на каток, в кино или, как всегда – в кабак. Господи, мы ни разу, никогда не были с тобой в кино!
– У меня сессия, чудак. Ты забыл, что это такое?
– Вот и хорошо, что сессия, потому что главное в это время – отдых, – сочинял он. – Чем лучше отдохнёшь, тем лучше сдашь. Если не расслабляться после каждого экзамена, а к тому же ещё и зубрить ночами, то тебе при ответе непременно изменит вдохновение. Ну, а серьёзно – вот что: давай, поедем, покатаемся на лыжах.
– Я так и собиралась. Но я ночую на даче у подруги, у Юльки.
– Утром встретились бы на станции.
– И что – дальше? Я же катаюсь на склонах. И потом, назначать в выходной день точное время – избавь. Вдруг захочется подольше поваляться в постели?
Он даже засмеялся:
– Как это непохоже на тебя: валяться!
Нельзя было мириться с существованием чего-то близкого Тане – и недоступного ему, оттого что встречаться можно было только на равных; впрочем, в самоё встречу он верил не слишком.
Первым делом он наметил себе посмотреть, что такое есть этот знаменитый Турист, а потом и попробовать встать на горные лыжи; до сих пор он считал безумною мысль заняться этим головоломным и жестоким на посторонний взгляд спортом, как будто для этого следовало родиться другим человеком – безрассудным и ловким до гениальности. Прежде при упоминании о слаломе в его воображении неизменно возникали крутой, поросший несокрушимыми деревьями склон Ленинских гор, бесстрашные сверхчеловеки на нём и собственная встреча на автомобильной скорости со стволом липы; теперь те же безумные спуски оказались всего лишь развлечением девочки и, ничего уже не понимая, он искал хотя бы знакомства с предметом.
Для поездки в Турист он выбрал день, когда Тани не могло быть там.
Не зная места катания, он думал спросить дорогу, разыскав среди сошедших с электрички человека с горными лыжами, или просто пойти за ним следом…
То, что он увидел ещё на московском вокзале, было полнейшей неожиданностью. К отходу поезд оказался набит почти одними лишь горнолыжниками; несколько человек, не имевшие к тем отношения, совершенно пропали в яркой шумной массе, так плотно заполнившей вагон, что на следующей остановке люди не могли даже войти в тамбур – Аратов видел в окно, как они со своими громоздкими лыжами бегают по перрону от одной двери к другой. Ехать было более часа, и он пока не мог понять, ради чего такое множество людей терпит столь долгую дорогу, когда и гораздо ближе к городу есть подходящие горки.
– Это не случайный наплыв, – сказал он Прохорову. – Смотри, никто не удивлен теснотою, не возмущён, и, похоже, все знают друг друга. Вообще, своеобразная толпа. Лыжники, да не те, в них есть что-то необычное.
– Одежда, – ответил Прохоров. – Свитера.
Теперь увидел и Аратов. Привычной его глазу одеждой спортсменов было то, что удобно для бега по лыжне – без претензий, ибо кто тебя увидит в лесу? Тут, в вагоне, большинство были одеты как на выставку, в основном – в свитера модной грубой вязки, самых смелых рисунков и расцветок. Присматриваясь, он нашёл и другие отличия – увидел, например, что здесь совсем не было подростков, а только люди не моложе его самого, и отметил даже некоторую общую интеллигентность облика. Проведя в одном с ними вагоне битый час, он всё же не подготовил себя к тому, что увидит на платформе в Туристе, и снова был поражён открывшейся картиной, когда тысячная толпа, все – с диковинными лыжами на плечах, плотным потоком потекла вдоль путей и затем в сторону, к полю.
– Что же там за гора? – с тревожным недоумением воскликнул Аратов. – Что же там за место, если им всем не тесно? Это ведь не по лесу разбрестись.
– А красиво, чёрт побери, – восхитился Прохоров, разглядывая растянувшуюся на сотни метров процессию. – Я, кажется, перестаю жалеть, что ты втравил меня в эту авантюру. Только почему мы-то плетёмся за ними пешком? Надевай-ка свои дощечки – и давай обгоним. Эх, жаль, Светка не поехала.
– Извини, я не спросил даже. Что-нибудь случилось?
– Хандрит нынче. Зато Наташка, видно, не прочь была бы присоединиться, да ведь не поймёшь, как себя держать с вашей милостью.
– Что понимать? Тут катается Таня! – воскликнул Аратов, вспомнив в то же время, что так и не рассказал другу о новогоднем поздравлении, полученном от Наташи.
Письмо было, как и положено, кратким, но после традиционного приветствия шли ещё несколько строк: «Конечно, мои праздничные пожелания невесомы, потому что выражено избитыми словами. Такими же открытками обмениваются и чужие люди. Но мои слова искренни. Но все они – знак обиды за исчезновение: мы ведь не ссорились». Теперь, запоздало решив поделиться с Прохоровым, он почувствовал, что былая нежность к Наташе на миг проснулась в нём, и пожалел, что связанное с нею утрачено невозвратимо. Он не обрадовался, получив письмо, и ничего не сказал о нём Прохорову, не желая лишний раз раскаиваться, оглядываясь назад; смотреть же вперёд – не смел.
В этот день его общество было – старый друг и незнакомые люди в процессии, в которой, он, вопреки очевидному, не видел места для Таня: как могла бы она ступать в тяжеленных ботинках по скользкой, утоптанной тропе, трудно, под гнётом лыж, поднимаясь на пологий холм? На ней даже свитер выглядел как ненужная, чужая вещь. Аратов предпочитал помнить Таню такой, какою увидел её в Риге, в «Лире» – прелестной выросшей девочкой в открытом воздушном платье, наивно не замечающей изумлённо прикованных к ней взглядов всего зала. Когда она стала твердить: «Горы, горы», – ему рисовался вовсе не подмосковный овраг, погост и сараи, а синее озеро, снежные вершины над ним, готические черепичные крыши – пейзаж, знакомый по картинкам. Правда, судя по прочитанным книгам, та, горная страна изобиловала не лыжными трассами, а санаториями; он, наверно, потому и представил сейчас её, что в своё время одной из первых ниточек, протянувшихся между ним и Таней, была книга Ремарка – такой удачей оказалось, что Таня не читала ещё, даже не слышала о «Трёх товарищах», о