– Идёшь завтра куда-нибудь?
– Да куда идти…
Они надолго замолчали – до тех пор, пока в будку не вошла, запыхавшись, женщина в распахнутой цигейковой шубе, накинутой поверх белой куртки буфетчицы или продавца.
– Ты б, Вера, выручила моего парня, – лукаво поглядывая на Аратова, попросила Фаина. – Да не разори, смотри.
– Сколько нужно-то?
– Так, несколько, – растерялся Аратов, не подумавший подсчитать заранее. – В три адреса. Только что у вас за цветы?
– Ещё и не всякие возьмёшь? Пойдём, вынесу, – мотнула головой женщина. – Да живее, не то у меня шумят, небось, что закрыла.
Из купленного букета Аратов отделил три цветка, протянул Фаине.
До её дома оказалось рукой подать, и всё же Фаине пришлось по пути раскланяться едва ли не с десятком встречных; они с интересом вглядывались, кого это она ведёт к себе.
– Пойдут теперь разговоры, – сказал Аратов, когда они остановились у калитки.
– А! – махнула она рукой. – Может, зайдёшь к нам? Пообедаем. Да что ты смущаешься, как красная девица? Знаю, тебе надо кому-то цветы дарить. Только до вечера-то далеко.
– Да, Фая, ты извини… Лучше уж в другой раз.
– Не силой же тебя тащить. Давай, беги. Вот дорога покороче: за вторым домом – тропка, спустишься по ней к роще, через ручеёк-родничок, а там взойдёшь на горку – и станция видна.
Сбежав по крутой скользкой тропе, Аратов оглянулся и не узнал дом Фаины в ряду похожих – крепких, чёрных, отяжелённых снегом и с этой стороны прикрытых от постороннего взгляда сараями и пристройками. Он мимолётно пожалел, что отклонил приглашение: интересно было бы побывать в настоящей избе; появись Фаина сейчас на дворе, помаши рукой – он, пожалуй, вернулся бы.
Ручей молчал подо льдом, но неподалёку от тропы с крутого бережка журчала струйка, силы которой только и хватало на то, чтобы не замёрзнуть самой. Мимо такого чуда нельзя было пройти: захотелось и посмотреть вблизи, и отведать ключевой водицы. Оглянувшись, не видит ли кто, Аратов ступил в снег. Ему мешали кусты, и через пару шагов нога, соскользнув и проломив ледок, ушла в воду по щиколотку. Он всё же не остановился, дошёл до родника, напился – и стал счастлив.
Вдали засвистела электричка, и Аратов побежал к платформе. Только в вагоне он, хоронясь от публики, выжал на пол промокший носок. Происшествие не обеспокоило его, уже несколько лет не болевшего, но дома он всё же поспешил принять горячую ванну и напиться чаю. Игожевых не было, так что теперь он мог утаить от них происшествие: Варвара Андреевна, чего доброго, уложила бы его в постель с грелкой.
Согревшись, он позвонил Тане.
– Что за поздравления по телефону? – возразил он обычной её отговорке. – Нам бы увидеться ненадолго.
Должен же он был подарить ей цветы.
– Мы собираемся карпатской группой, – сказала Таня.
– Ты же выйдешь гулять с Азором, – без особой надежды напомнил Аратов, понимая, что настаивает на свидании только по привычке и что на самом деле вовсе не хочет ехать в далёкие Черёмушки ради короткой бесполезной встречи: ему, кажется, всего лишь обидно было, что он зря старался, доставая цветы.
Это давно было (да и было ли?), что Таня благодарила его за розы, купленные у старой колдуньи; ни за что другое она так не благодарила Аратова – никто так не благодарил его. Он счастлив был сегодня, зная, как Таня обрадуется цветам.
Странно было, что он ещё не привозил ей тюльпаны с полигона.
Сегодня Таня могла бы догадаться, что он приготовил подарок – искал, отчаивался…
– Позвони завтра, – предложила она.
Можно было бы выждать, когда Таня уйдёт, и, как бы случайно не застав её, отдать цветы Алине Корнеевне – но та сразу поняла бы уловку; она, кажется, сочувствовала ему, и тем более он не хотел бы признаться ей в поражении.
Оставаться дома один Аратов не мог и направился к Прохоровым,
Теперь он уже редко так, без предупреждения, заглядывал к Андрею, понимая, что может расстроить какие-нибудь семейные планы, и что Светлана, при всей их дружбе, вовсе не нуждается в ежедневном общении с ним; иной раз он даже и мимо дома проходил – и не поднимался, только сетовал на отсутствие там телефона. Но в этот вечер ему стало слишком одиноко.
Наташа и Светлана одни сидели на диване в глубине комнаты.
– Да ты, Игорь, на юг летал? – ахнула Светлана, принимая цветы.
– Думаю, нам они достались случайно, – заметила Наташа. – Мне, по крайней мере.
– На свете нет ничего случайного. Но где же сам-то?
– У нас – законный девичник. Муж, наверно, в своей избе, а мы решили посумерничать вдвоём. Я так неопределённо говорю – «наверно», – потому что ему там делать нечего, он сейчас не работает, зато впустую ломает голову над какими-то сложностями. Бормочет что-то об обнажении корней, обнаружении корней и так далее, в Ярославль собрался…
– Он смутно намекал мне. Не знаю, откуда это. Природная тяга к истории?
– К родословной. У Андрея, ты знаешь, есть в чем поразбираться: в семье – брат против брата… Его дядя, тот самый, ленинградский, из-за которого, кажется, пострадал отец, вдруг прислал письмо.
– Полный, между прочим, кавалер ордена Славы.
– Поначалу я не придала письму значения: откуда мне знать, как там заведено между ними? Потом уже, из разговора Андрюши ещё с одним родственником, поняла, что это – первое письмо ему оттуда, и не просто письмо, а ответ: Андрей сам отправил! И знаешь, что он тому послал? Фото своей картины об отце!
– И он, дядя этот – понял? – встревожился Аратов.
– Андрей не говорил мне. Напрасно я тебя расстроила.
– Какое, всё-таки, неудобство без телефона.
– Скоро дом будут ломать, – с сожалением поведала Наташа. – Расселят по Черёмушкам, голландки разучимся топить, телефон станет трезвонить.
– Ванну будем принимать ежедневно, – напомнила Светлана.
– Мечта, да что за радость, если ради неё мне, москвичке, придется уехать из города?
– Так вот отчего, – сказал Аратов, – Андрея потянуло на исторические изыскания: общее настроение в этом доме.
– Ты говоришь будто свысока. Разве тебе не понятно это?
– сухо спросила Наташа.
– Как сказать… Просто я не задумывался… И потом, ты в самом Центре, на Арбате живёшь и родилась, наверно, у Грауэрмана, а я – на Больших Кочках, на глухой окраине.
– Вот и мы поедем – на глухую, – с грустью сказала Светлана.
– Андрей не в восторге от переезда: что там, мол,