Пешки, думал он, умирали для оставшихся, не верящих в загробную жизнь и поэтому не строящих предположений об аде и рае: увы, у них было превратное представление о добре и зле. Самое большее, что те могли вывести из своих робких размышлений – это догадка о том, что наши добровольные жертвы – уходы в чистилище (не в ад ли?) – позволяли им спать спокойно. «Не в ад, не в ад!» – возмущённо возразил он сам себе, ведь только безумец, вырвавшись из преисподней, станет стремиться туда снова, а он, Аратов, стремился, уже, кажется, и не представляя себе иного образа жизни – такого, что оставлял бы достаточно времени на размышления о незадачливых фигурах.
* * *
Не подозревая своей вины в болезни Аратова, Фаина встретила его шуткой:
– Вот как надо праздновать женский день: прийти в себя только через неделю.
Ему доставило удовольствие ответить:
– Каюсь: во всём виновата женщина: Фаина. Завлекла и…
– Если б остался тогда… Что с тобой случилось?
– Свернул с дороги, зачерпнул ботинком водицы, да и напился – ключевой, ледяной.
– В нашем-то ручейке? Там и курица ног не замочит. Это особое умение нужно. А я-то решила: барышня твоя хорошенькая виновата, ты с ней и счёт дням потерял.
– Откуда ж ты знаешь мою барышню?
– О себе уж не буду говорить, – уклонилась Фаина, – но вот кто ждал тебя на работе – Анатолий. Да не оглядывайся, его нет: придёт в десять. А что за дела у него к тебе – не знаю, он же только избранных посвящает.
О многом было у Аратова время подумать, пока сидел дома, и только о нелепой истории с фельетоном он не вспомнил ни разу: не хотел вспоминать.
– Он ничего не готовит против тебя? – спросила Фаина.
– Ничего себе репутация у человека! Не успеешь назвать имя, как все уже подозревают интриги. Но мы-то с ним союзники, да и делить нам нечего.
– Найдётся. И что бы ни случилось, с него всё будет как с гуся вода. Вот он и любовь закрутил – с полигона не вытащить, – а с женой разводиться не думает. Будто так и надо: одна семья здесь, другая – там. Одним, как ни хоронятся, беда, все пальцами в глаза тычут, а другим – воля вольная.
Он не понял, о какой любви говорит Фаина: не знал, что тут произошло или стало известно в его отсутствие.
– Ты же не знаешь, как мы без тебя жили, – продолжала она. – Федот разводится.
– Как разводится? – растерялся Аратов.
– Как все: ему на запад, ей – в другую сторону. Оставила его Надежда.
– Оставила, говоришь, надежда?.. А вот у меня её и не было. Впрочем, это скверная шутка. Но как странно это! Хотя и видно теперь, что к тому шло.
– Теперь только видно, – согласилась Фаина. – Прозрели. А могли ведь сделать что-нибудь. В Москве бы держали подольше.
– Он-то о жене говорил с любовью. Если, конечно, говорил.
– А ей надоело быть матерью-одиночкой.
– Известная история. Только как же другие наши живут? – неуверенно проговорил Аратов, думая, что, женись он на Тане, ему в лучшем случае пришлось бы переменить место работы. – Вот перспектива: сначала не женишься, оттого что не живёшь в Москве и нет времени ни познакомиться, ни ухаживать всерьёз, а потом – не удержишь жену.
Он подумал всё же, что чем чёрт не шутит, может быть у него вдруг и наладится с Таней, как всегда налаживалось в других делах после того, как он отчаивался завершить их благополучно.
Другие дела теперь, после перерыва, казались скучными и ничтожными, особенно – неоконченная история со стенгазетой, но и тут всё должно было наладиться, очевидно, без его участия; он и не беспокоился более о последствиях для себя. Ему даже неинтересно было, что за новости приготовил Винокур, – и не спросил бы, но тот сам, едва войдя и увидев Аратова, потащил его на лестничную площадку, в «курилку».
– Знаешь, кто первым поплатился за атаку на нас? – начал Винокур, убедившись, что их не могут слышать.
– Я, – ответил Аратов. – А ты, видно, ночи не спал, не с кем было поделиться. Мне только вот что странно: ты говоришь так, словно кто-то непременно должен был поплатиться, да ещё и не один: кто-то – первым, а за ним – другие? Словно жизни нет без наказаний. Что за жажда крови!
– Так вот, начали сверху: получил выговор секретарь парткома.
– Рогов? За что? – опешил Аратов. – Сначала дали премию ни за что, потом…
– А кто же допустил всю эту детскую игру: повесили, сняли, повесили? Подняли шум, а он так и не вмешался. Я думаю: раз не стоял на твёрдой позиции, на любой, то – заслужил.
– Кто бы на его месте знал, как поступить? Лобода ведь представил дело так, будто я в первую голову именно Рогова и обвиняю. Отсюда сразу и личная заинтересованность, необъективность. Вдобавок, все эти загадки: заводскую газету уничтожили без его ведома.
– Этого ты не знаешь, – отрезал Винокур. – Вообще, урок – на пользу.
– Куда уж полезнее. Рогов – хороший парень, а собственная доброта вышла ему боком. Меня-то пойми: он попал в переплёт из-за одной моей необязательной фразы.
Аратов сказал это неуверенно, понимая, что фраза эта, пусть и необязательная, всё же была верна: недаром всполошились виновные.
– Сам знаешь, из-за чего он попал в переплёт. И скажи спасибо, что так повернулось.
– Как – так? Хорошо, он заработал выговор, а что – с нашими, с Русланом?
– Наши пока что здравствуют – мелкая сошка. Им попозже отзовётся рикошетом. А ещё позже от них перепадёт и рядовым.
– Нам, то есть, – уточнил Аратов. – Да что с нас взять?
– Вряд ли они будут воевать с нами: все действующие лица приобрели определённую репутацию. Чернов теперь на коне. Разве ты не понимаешь, что мы победили?
– Чижика съели, – пожал плечами Аратов.
– При новом конфликте мы будем иметь определенную фору.
– Не лучше ли прожить без конфликтов?
– Утопия, – снисходительно проронил Винокур. – Наш успех не так уж безоблачен: без шероховатостей не обошлось, и тебя, например, задело серьёзно. Говорят, что Б.Д. слышать не может твою фамилию.
– Хорошенькая шероховатость: я жду повышения, – мгновенно сообразил Аратов.
– Забудь, – засмеялся Винокур. – Но тем более надо взять всё возможное от нашего выигрыша. Важно не упустить момент, пока в горкоме не забыли, кого поддерживали.
– Какой еще момент? Я не собираюсь продолжать свару.
– Я не о том, – Винокур понизил голос. – Я считаю, что сейчас самое время, что нам просто необходимо подать заявления