Я бывал на многих кладбищах и, как все люди, о многом там передумал. Но, пожалуй, нигде, никогда, кроме как на этом кладбище в Скирснямуне, меня не поражала так резко одна мысль: смерть нельзя прятать, стыдливо скрывать. Это прежде всего нужно живым. Тут нет пессимизма, тут естественная потребность человеческого духа: помнить о тех, кто еще недавно был с нами. Ведь так легко забываются в суете слова, интонации, взгляды.
Нам необходимо также суровое напоминание: и на твоем календаре рано или поздно будут перевернуты последние листы; может быть, это произойдет не скоро, а может, уже завтра; так живи достойно и спеши делать добро.
* * *
Урбанавичюс не удивился. Знал от жены и о том, что я приеду, и о цели приезда. Я знаю о нем гораздо больше – кроме многочисленных статей, прочитал накануне справку «Урбанавичюс Витаутас» в «Литовской энциклопедии». Он не выглядит на свои сорок восемь лет. Худощав, строен. Возраст выдает седина.
– Я тут и за архитектора, и за прораба, и за строителя, – весело говорит Урбанавичюс.
А потом показывает мне стройку, потом мы обедаем, гуляем по селу. Вечером Урбанавичюс провожает меня на автобус. Мы проговорили полдня. В наших разговорах перемешалось многое – жизнь Донелайтиса, его портрет, сделанный Витаутасом, история села Скирснямуне, перестройка старого дома… Все это неожиданно оказалось связанным между собой. Но, пожалуй, больше всего говорили о том, что Урбанавичюс называет «приливами и отливами времени».
* * *
Эти приливы и отливы он почувствовал рано. Был еще студентом исторического факультета Вильнюсского университета, когда начал работать в музее реставратором. Чинил часы, «омолаживал» находки археологов. Урбанавичюс чувствовал ход времени осязаемо – по рытвинкам на оружии, с помощью которого люди когда-то решали свои казавшиеся неразрешимыми споры; по трещинам на кувшинах и вазах, которые были свидетелями так быстро промчавшихся праздников. Приливы и отливы… Время стирало память почти обо всем, что было на земле, но иногда оно возвращало человечеству крупицы. Учась на пятом курсе, Урбанавичюс уже заведовал реставрационной мастерской. Вскоре он поехал на специализацию в Москву – в лабораторию пластической реконструкции, которой руководил Михаил Михайлович Герасимов.
Чем заворожили его открытия московского профессора? Может быть, новой возможностью победить время. Оказывается, кости сохраняют информацию о внешности человека; это-то и доказал Герасимов. «Его труды я читал, как стихи». А еще он подолгу рассматривал портреты, которые делал Герасимов: они не просто воскрешали людей – часто помогали восстановить историческую истину. Так, например, произошло, когда Герасимов сделал портрет гениального Рудаки. Ученый прояснил страшные детали, затерявшиеся в веках: враги ослепили поэта, одновременно выбив ему зубы. Благодаря работе Герасимова было разрешена загадка захоронения Шиллера. «Точно стихи» и… детектив, читал Витаутас рассказы о том, как Герасимов создавал портреты Тимура, Ивана Грозного.
«Высок подвиг ученого, ломающего старые, отжившие, ложные концепции и утверждающего новые. Герасимов сделал большее: создал это новое почти на пустом месте». Так писал о Герасимове Я. Голованов. Открытия профессора располагались на перекрестке наук – анатомии, антропологии, археологии. Когда Урбанавичюс пришел в лабораторию Герасимова, тот поставил условие: прежде чем начать занятия, нужно изучить анатомию, судебную медицину, рисование, криминалистику…
Не просто освоить груду учебников. Гораздо труднее во все времена выбрать цель в жизни: она ускользает, пропадает в потоке мелочей. Урбанавичюс рано определил свою цель; портрет Донелайтиса был главным шагом на этом пути.
* * *
Про память говорят, что она учит, но это относится не ко всем людям. Надо еще уметь учиться. Урбанавичюс оказался хорошим учеником.
Давно известно: есть общие идеи времени. Они, что называется, носятся в воздухе, овладевают разными людьми, хотя те часто понятия не имеют друг о друге. В последние десятилетия такой общей идеей стала мысль о важности исторической памяти. Понятно, это не ново. Человеческая культура перестала бы развиваться, если бы забыла о своих корнях. Но наш век оказался слишком бурным, чересчур стремительно двигался вперед: тут и там стала прорастать трава забвенья.
Может быть, раньше других это поняли писатели. «Правда в памяти!» – говорит старуха Дарья в повести В.Распутина «Прощание с Матёрой». Она не хочет расставаться с могилами предков, которые вот-вот затопит искусственное море. Но главное, понимает старуха, нельзя похоронить те моральные устои, которые столько лет определяли характер народной жизни.
«Правда в памяти!» – кажется, повторяет Ч. Айтматов в романе «Буранный полустанок». С болью читаешь здесь притчу о манкуртах – людях, которым завоеватели особым образом «вытравляли» память. Как это, оказывается, бывает важно, чтобы человек ничего не помнил…
И вот пленным в романе Айтматова привязывают к голове «прилипающими пластырями» кожу только что убитого верблюда. Кожа сохнет, начинает давить на мозг. Боль непереносима, человек кричит. Так он прощается со своим прошлым. Потом боль проходит, с ней уходит и память. Пленник уже не знает ни родины, ни своего имени. Уже нет личности – есть существо, которое может послушно работать. Айтматов написал роман о механизме «удаления» памяти и о том, к чему это приводит. Страшны люди без памяти, как бы говорит автор, – еще более страшны беспамятливые поколения.
Конечно, иногда потеря памяти неосознанна. Иногда нам кажется, что мы знаем и помним, но это не совсем так. И тогда, расширяя, обогащая нашу память, А. Адамович и Д. Гранин рассказывают о ленинградской блокаде. Вроде мы так много читали и слышали об этом раньше, но тут новый уровень правды о войне, новый виток памяти.
Вернусь к Урбанавичюсу. Вся его жизнь пронизана идеей памяти. Он не всегда осознавал это сам, порой совершал поступки интуитивно или исходя из логики своей науки. Но идеи времени потому и являются таковыми, что приходят к нам без спросу.
* * *
С энтузиазмом молодости он включился в работу – Урбанавичюс стал одним из членов той же комиссии по разысканию останков поэта. Его задача логично вытекала из того, что уже было сделано учеными.
…Есть два метода создания портрета по черепу – графический и скульптурный. Не буду излагать их в деталях; скажу только, что по черепу делается рисунок, при этом по особой методике высчитывается величина мягких тканей. Чтобы достичь предельной точности, четыре человека выполняли тот первоначальный рисунок лица Донелайтиса независимо друг от друга. Рисунки почти не отличались, потом их соединили на одном экране. Дальше всю работу продолжал Урбанавичюс. Процитирую сейчас одно письмо:
«Институт литовского языка и литературы
АН Литовской ССР. Академику АН Литовской ССР
проф. д-ру К. Корсакасу.