С редакцией А. Шлейхера вскоре не согласится ученый из Кенигсберга Фердинанд Г. Нессельман; разумеется, он предложит и свой перевод.
Поэт Людвиг Пассарге прочел «Времена года» на немецком. Интуиция подсказывала ему: оригинал гораздо интереснее. Пассарге сравнивает имеющиеся переводы. Возражения его увеличиваются. Он знает около двадцати языков, теперь специально учит литовский. Свой перевод он издаст в 1894-м.
Тут можно бы рассказать еще о многом. Но это был уже обычный путь книги: полемика, новые концепции, а главное – новые издания.
Я вспомнил обо всем этом на Куршской косе – сравнительно узкой полосе земли между морем и заливом. Здесь стоит сейчас памятник Л. Резе. А когда-то тут была его родная деревня – Карвайчяй. И эту, и другие деревеньки погребли навсегда под собой песчаные дюны. И все-таки человеческая память сильнее стихии, думают люди, приезжая сюда. Крупное, умное лицо Резы высечено из старого дерева. Дерево потрескалось, но трещины кажутся морщинами. Ветер разметал его длинные волосы. Я хорошо помню: Реза был ученым и поэтом. Только сейчас он больше похож на мореплавателя, совершившего свое открытие и наконец вернувшегося домой.
Листок из блокнота
Во все века литераторы славили труд. Решил выделить подобные места у Донелайтиса. Оказалось, надо действительно переписывать почти всю поэму!
Тривиальная тема? Да уж и впрямь – ее изрядно затерли в течение веков писатели и педагоги.
Только Донелайтис-то так не считал! В Экклезиасте – книге, где с горькой мудростью утверждается: все суета и томление духа, – тем не менее сказано:
«…Нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это – доля его». Одна из бесспорных для Донелайтиса истин.
В природе все работает, убеждал он паству. Вот «спящую челядь свою разбудила пчелиная матка. И понуждает гуденьем за труд поскорей приниматься». Вот «по углам пауки оживились – и потихоньку Нити сучат, готовят силки для охот предстоящих»…
В этот же ряд вечных тружеников становится и человек. Другого пути у него нет. Ведь больше всего, считал поэт, разрушает личность безделье. Если труд помогает нам ощутить свое единство с миром, праздность отъединяет нас от Вселенной.
Что сказать про тех героев поэмы, которые забыли о труде? Они, с точки зрения автора, просто ничтожны. Вроде Пеледы, который настолько обленился, что давно уже живет вместе со свиньями в своей полуразвалившейся избе. Вроде Слункюса, с его «сокровенной» мечтой: «…Если б зима на дворе подольше стояла. Если бы только спать суждено нам было на свете!»
Только с помощью труда человек поддерживает вечный огонь жизни. А потому четыре времени года для Донелайтиса – это, прежде всего, сменяющие друг друга полевые и прочие сельские работы. Как говорит о них автор? Подробно, но без умиленности и красивостей. Так произносят люди главные слова: воздух, вода, хлеб.
Восхождение
Все же порой трудно разглядеть логику человеческих поступков.
На Памире есть пик Донелайтиса. Эту вершину литовские альпинисты покорили незадолго до двухсотпятидесятилетнего юбилея поэта.
Через шесть лет Ромуальдас Блошкис, директор школы имени Донелайтиса в Клайпеде, случайно увидел ту вершину в кино. И сразу бросился узнавать: когда будет новая экспедиция в этот район Памира? Услышал: в 1974 году. Немедленно начал готовиться.
Ему было уже около сорока лет. Никогда прежде он в горы не поднимался.
Он поехал летом на Кавказ, заслужил значок «Альпинист СССР». Оказалось, этого мало – для той экспедиции нужен был хотя бы второй разряд. Снова Кавказ, тренировки; третий разряд. Уговорил – его все-таки включили в группу.
В июле 1974 года они полетели в Душанбе; на машинах отправились в маленький высокогорный кишлак; на ослах добрались до базового лагеря – это было уже четыре тысячи метров над уровнем моря.
Занятия по акклиматизации. Пробные восхождения. В начале августа пошли на пик «Донелайтис». С погодой не повезло. Скалы были занесены снегом, а некоторые обледенели. Трое из их группы, в которой всего-то шестеро, решили вернуться – «оставим на следующий год». Для него следующий год исключался.
«Все кончилось хорошо, хотя впереди было действительно несколько опасных мест. На вершине, как всегда, сфотографировались. Я оставил там памятную медаль школы с портретом Донелайтиса».
Зачем ему это было нужно? Ведь альпинизм сразу забросил, больше никогда в горы не ходил. Хотел поднять свой авторитет в школе? Но я убедился: о восхождении директора мало кто знал.
Да и мы с ним об альпинизме говорим как бы пунктирно. Ромуальдас Блошкис уклоняется от этой темы – «она не имеет отношения к делу».
Все это уже десять лет спустя. Директор водит меня по своей школе. Восхищаюсь учебными мастерскими, плавательным бассейном… Спрашиваю: не является ли школа лучшей в городе? Нет, правдиво отвечает он: у соседей и мастерские не хуже, и бассейны теперь есть почти везде.
Но школа все-таки не похожа на другие. Чем? Не могу сразу сформулировать это для себя. Потом, уже в гостинице, перелистываю две подаренные мне книги. Они вышли к 50-летию и 60-летию школы. И вдруг понимаю: ощущение необычности, в сущности, было обычным ощущением истории. Оно ведь приходит к нам не только тогда, когда мы глядим на мемориальные доски.
Блошкис любит рассказывать о своих предшественниках: первым директором был писатель Пранас Машётас, шесть лет преподавал тут поэт Антанас Венцлова, немало других деятелей культуры Литвы работали или учились в школе.
И даже само ее возникновение романтично. Это могло бы стать сюжетом повести или фильма. Клайпедский край, как известно, был захвачен Германией давно; все литовское тут изгонялось, не было и ни одной школы, где бы дети обучались на родном языке. Борьба за это была долгой.
– Нашу школу, – говорит Блошкис, – основали 20 апреля 1922 года. И многие запомнили эту дату: в гимназии Клайпеды впервые зазвучала литовская речь.
…Мне показалось, я почувствовал главное в чужой судьбе. Хотя о себе он говорил совсем кратко: «Окончил Шяуляйский пединститут, физик… За двадцать лет можно сделать больше…»
Рассказывал о других. О немолодой учительнице Зо-фии Карпавичиене: много лет вместе с ребятами она собирала материалы о Донелайтисе, а затем, уже выйдя на пенсию, создала в школе музей поэта. (Я работал в этом музее – слово «школьный» его вовсе не умаляло; тут были богатейшие фонды, экспонаты сюда поступали из многих стран мира.)
В Клайпеде туристы всегда приходят на